Схватив книжку, я вернулась в игровую и вновь поставила запись. Отмотала в самое начало и села прямо перед экраном. Теперь я знала, что именно ищу. Да, качество плохое и люди сняты издалека, однако в паре моментов записи, всего на две-три секунды, заметно, что у многих нарушена координация движений, просто раньше я списывала это на общую нервозность (как, наверное, и все остальные, посмотревшие видео). Поэтому они торопились! Они знали, что с ними произойдет. Они каким-то образом узнали, что отравлены. И от этого яда, по всей видимости, нет противоядия. А еще он, скорее всего, был введен внутривенно или проглочен задолго до этой записи, иначе бы они воспользовались самым простым и действенным методом – два пальца в рот. У них, по идее, должен быть активированный уголь. Но я не врач и не биолог. Вероятно, уголь в их ситуации им бы не помог, и они это знали. Или у них его не было. Хотя почему-то были анестетики… Загадка.

Ладно, оставим этот пункт, идем дальше. Смерть от яда, возможно, мучительна. И они это знают. Но то, что они делают, тоже не всегда безболезненно. Укол – еще ладно, но зарезать коллегу ножом?..

И теперь я смотрела уже в другую часть записи – в нижний правый угол. Дата и время. Одиннадцать вечера. Календарно через час наступает «завтра». То самое завтра, которое является годовщиной какой-то авантюры. Нигде в записях подробнее не указывается, что это. Я внимательно перечитала их все в целях найти и прояснить конкретно этот момент. Догадаться нереально, это может быть что угодно, в том числе какая-нибудь ерунда, не стоящая внимания. И поэтому никто из моих предшественников не понял, даже юристы. Но поняла я. Только благодаря тому, что моя тетя знала этих людей и даже работала с ними одно время на другой станции.

И вот мой вердикт. Им пришлось умереть сегодня, для того чтобы не умирать завтра.

– Дима! – закричала я, выходя.

Никто не отозвался.

Я бросилась в гостиную. Пусто.

– Дима? – повторила я тихо и нерешительно.

И затем бросила взгляд на самый верх лестницы, где можно было разглядеть дверь бункера. Все еще заперта. Жаль…

Я успела убедить себя, что ему наскучили эти игры и он принял решение уйти по-английски.

Дмитрий оказался на кухне и, как выяснилось, готовил нам на ужин плов.

– Курица давно в морозилке лежит, – пояснил он причину своего душевного порыва. – Вдруг испортится.

– В морозилке?

– А ты думаешь, там вечно хранится? – хмыкнул он. – Ночью размораживалась в холодильнике, и сейчас я ею занялся. Плов будет неканоническим, сразу предупреждаю. Ни баранины, ни специй, даже рис не пропаренный, а обычный.

– То есть просто курица с рисом?

– Нет! – Дима назидательно поднял вверх ложку, которой что-то мешал в толстой кастрюле. – Я пережарил морковь с луком. – Он показал на маленькую тефлоновую сковородку, которая устроилась на второй конфорке. – Так что это плов, не переживай.

– Как скажешь. Слушай, на меня не рассчитывай, готовь на себя. Видишь ли, я вроде как решила твою головоломку.

– М-да? – нахмурился Дима. – Ты уверена?

– Откуда столько скепсиса? Ты же сам сказал, что справлюсь только я. Ты в меня верил больше, чем в самого себя.

– Это-то да, но я же не просто так дал тебе трое суток. Задачка сложная! А впрочем… – тут же пожал он плечами, будто пытаясь нивелировать свою высокопарность относительно важности этой задачи, – ты умненькая, так что вполне могла уже решить. Но голодной я тебя не отпущу, так и знай! – И он заулыбался.

– Я рада, что у тебя хорошее настроение.

– Еще бы! Я ждал этого ты не поверишь как долго! У меня уже руки затряслись, видишь?

Это хорошо, с первого раза он не попадет мне шприцем в вену. Хотя с чего я взяла, что он захочет меня устранить так же, как Борисенко и Молчанов убили своих любимых? Он же ко мне не питает особых чувств. А кухонным ножом зарезать сможет и так – трясущимися руками.

Я вздохнула и потерла лицо ладонями. Так, успокойся. Он в хорошем расположении духа. А значит, он отпустит меня. Как и обещал. Если только… яд? Но он же сам будет кушать этот плов!

На всякий случай я прошла вглубь кухни и устроилась за маленьким столом.

– Может, тут поедим? И я заодно расскажу тебе, до чего додумалась.

– Хм… – Диме эта идея отчего-то не приглянулась. – Ну нет, лучше там. Обстановка более торжественная. Ты иди, плов скоро будет готов. Я принесу.

– Нет, я лучше тут посижу. Если я тебе не мешаю, конечно.

– Соскучилась, что ли? – хмыкнул мучитель.

– Пусть будет так, – соглашаясь, кивнула я.

Он хохотнул, но спорить не стал.

В общем, мне пришлось сидеть, пока он не закончил готовить. Дима пытался пару раз завести светскую беседу, но я считала это абсурдом и отвечала односложно. Он держит меня взаперти, угрожает и прямо как мифологический Сфинкс загадывает дурацкие загадки. А я теперь должна ему рассказывать, какой альбом группы Metallica я считаю наиболее удачным? Учитывая, что лучшие песни разбросаны по разным альбомам, у меня все равно не найдется ответа.

Наконец мы разложили плов по тарелкам, взяли бокалы под клюквенный морс (я отказалась от шампанского, хоть он и предлагал) и отправились в холл-гостиную. Я думала, что он и тут мне велит отложить серьезный разговор под тем предлогом, что «нельзя опошлять трапезу и высокую кухню расследованием убийств» или просто по принципу «когда я ем, я глух и нем», но, слава богу, Дмитрий не из таких. В принципе, мы уже не раз обсуждали расследование за едой.

– Мм… ты попробуй, но, по-моему, весьма недурно! – отведав плова собственного приготовления, похвалил повар сам себя. И, словно читая мои мысли, тут же перешел к насущному, пока я только брала в руку столовый прибор: – Ну, что удалось выяснить?

– Удалось выяснить, почему они убили друг друга и в одном случае себя, – решила я повредничать и накинулась на плов.

Он реально оказался вкусным, хоть и слишком горячим, как по мне, и я лично наблюдала за тем, чтобы мне в тарелку ничего лишнего не положили. Если яд в кастрюле, то он суицидник и с этим я уже ничего не смогу поделать.

– Это же замечательно! – не понял Дима моего сарказма или опять же сделал вид. С ним никогда толком не поймешь. – Налить тебе морса?

– Я сама. – Пока я наливала себе напиток, Дима внимательно меня разглядывал и даже отложил вилку, однако я не проронила ни слова.

Дело в том, что мой вывод может ему не понравиться. А так хоть наемся досыта перед смертью. Обычно так и поступают с осужденными на казнь – их кормят до отвала.

Затем я принялась доедать то, что было у меня в тарелке, Дима по-прежнему молчал, выжидательно на меня уставившись.

– Ты не будешь доедать? – с раздражением спросила я.

– Буду, конечно. Но это не горит.

Ясно, ему горит услышать ответ на головоломку. А значит, я тоже не доем, потому что делать это под пристальным взором – та еще пытка, так и подавиться недолго.

Я отложила вилку и отставила тарелку, которая опустела лишь наполовину.

– Короче, вот в чем фишка. Из этих шестерых пятеро застраховали свои жизни. На год. Срок истекал на следующий день. И вот поздно вечером они узнают, что смертельно отравлены. Предположительно болиголовом, я читала симптоматику, и, в принципе, под нашу тему она подходит. Вызывает полный паралич при сохранении ясности мышления и не имеет противоядия. Но это, наверное, не так важно для расследования. – Я с немым вопросом в глазах уставилась на Диму, он кивнул, одновременно пожимая плечами, мол, на первый взгляд кажется, что не важно, но там будет видно. – Ну, хорошо. В общем, они узнают, что все умрут. Умирать будут долго и мучительно. В конце они останутся обездвижены. Полная парализация. Ты лежишь как овощ, смотришь в потолок и ждешь, когда дыхательная функция организма наконец сдастся. Хотя… это я нарисовала все же немучительную смерть. Наверное, ощущения не из приятных, даже не беря в расчет полный паралич. Но главное – деньги. Если они ничего не сделают, они все равно умрут, но завтра. И их близким ничего не достанется. У всех кто-то есть, кроме Молчанова. Жены, дети, родители… Молчанов, как я поняла, не страховал свою жизнь. Но все равно убил себя. И именно это окончательно убедило меня, что они отравлены. Надвигался буран – или как там это называется на Севере. В общем, послать вертолет за ними не могли. Передать информацию тоже. Они должны каждые три часа выходить на связь и передавать показания на материк, но все были в курсе непогоды. А даже если бы они смогли отстучать, допустим, SOS, то их бы все равно никто не спас. Плыть на лодке четыре часа. Самоубийство. Да еще и везти больных, обездвиженных людей. А вертолет в такую непогоду подавно не полетит. Они прекрасно осознавали это все. Что они обречены. Что умрут от яда. Что родным ничего не оставят. К сожалению, полярникам очень мало платят, уж я-то как никто это знаю, тетя Дина всегда на это жаловалась. Они вынуждены были объединять несколько ставок, работать одновременно по разным специальностям, допустим, геолог-метеоролог, только чтобы как-то прокормить себя. И вот есть выход. Не выжить, конечно, это уже никак. Но хотя бы оставить близким большие суммы. Только для этого нужно создать страховой случай. Убить самих себя они не могли, это не страховой случай. Уйти гулять в метель или утопиться – тоже. Страховые – они такие, просто так не выплатят. Они докажут, что полярники знали, что в такую погоду нельзя выходить и нельзя плыть на лодке, даже в целях получения помощи. А в здании имеется одна потрясающая вещь – камера. И эта самая камера зафиксировала время смерти и тот факт, что это было убийство в каждом случае. Ну, кроме последнего… Но, как я уже сказала, Молчанов не оформлял страховку. Он просто не хотел оставшиеся десять или сколько там часов провести вот так – одному среди трупов, ощущая запах крови, будучи парализованным. Поэтому перерезал себе горло.