– Ну, то есть плохое, – поправляется Рэймонд, снова смущаясь. – Понимаете, до того, как стать копом, я работал на скорой в Батон-Руже. Мне казалось, тогда я насмотрелся всякого. – Он морщится, глядя на багажник. – Но это не было даже и близко к тому, что я видел тут.
Я прослеживаю его взгляд, направленный на багажник, и мое сердце едва не выскакивает из груди. Я не уверена, имеет ли он в виду машину или те бочки в байу. Я отхожу назад, сначала медленно, потом ускоряю шаг, поворачиваюсь и направляюсь к воротам.
– Спасибо, что позволили мне взглянуть, Рэймонд, – говорю я, не оборачиваясь лицом к нему.
Когда я спешу через улицу к своей машине, он окликает меня:
– Погодите! Может, выпьем вместе по чашечке кофе, пока вы еще здесь?
* * *
Когда я снова выруливаю на Мэйн-стрит, солнце уже висит низко в небе. Я заезжала в «Sack and Save», чтобы купить еще вина, и снова задержалась из-за Джонетты, которая болтала с мужчиной, стоявшим передо мной в очереди, о бочках, пропавшей учительнице и никуда не годной работе полиции. Сейчас все остальные магазины уже закрыты, улица пуста. Мне это не нравится. Я не хочу оказаться здесь одна в ночи.
Я сворачиваю с Мэйн-стрит на тупиковый проселок, затем проезжаю через ворота к Тенистому Утесу. Всматриваясь в сумеречные тени, я замечаю стоящий на подъездной дорожке старый грузовик. Узнав его, я настороженно хмурюсь. Лучше бы я оказалась здесь одна. Эдди стоит возле крыльца, раскачиваясь из стороны в сторону, а Дойл сидит на ступеньках, держа что-то в руках. Я чувствую, как в мою кровь выплескивается доза адреналина. Режим «бей или беги». Некоторые сексуальные преступники из тех групп, за которыми я наблюдала в аспирантуре, вызывали у меня такое же чувство. Благодаря им я научилась доверять своему внутреннему чутью. Им и некоторым маминым мужчинам. И отсутствие в моей жизни постоянной и надежной мужской фигуры отнюдь не способствовало вырабатыванию доверия к мужчинам.
Чудо, что я вообще вышла замуж за Кристофера, и ничего удивительного в том, что мы развелись. Несколько секунд я смотрю на Дойла сквозь лобовое стекло, потом беру свою сумку и бутылку с вином и выхожу из машины. Я шагаю решительно, расправив плечи и глядя ему прямо в глаза. Останавливаюсь я только у крыльца.
– Привет, Эдди, – говорю я. Он не смотрит на меня, однако улыбается.
Потом я перевожу взгляд на Дойла и жалею о том, что не положила в сумку пистолет. Дойл обстругивает огромную палку при помощи такого же огромного ножа. Затем поднимается со ступеньки, где сидел. Я не свожу взгляд с ножа, пока он не вкладывает его в ножны и не сует в задний карман своих штанов. Он держит руки перед собой, ногти у него длинные и грязные.
– Я не хочу неприятностей.
Я продолжаю стоять на месте. Он преграждает мне путь к двери.
– Чего же ты
– Я много чего умею делать. Вот и решил посмотреть, не надо ли тебе что-нибудь привести в порядок.
– Что?
– Раньше я частенько чинил тут всякое-разное. Я хорошо знаю этот дом.
Мне начинает казаться, будто по коже у меня ползают настоящие муравьи. Какого черта это может значить?
– Ничего чинить не требуется. – Я вспоминаю про кухонную дверь, но не собираюсь говорить ему об этом. – У меня вообще-то есть дела, так что… – Я пытаюсь обойти его, и тут на моей руке повыше локтя смыкаются пальцы Эдди.
– Она не хочет быть одна! – кричит он, усиливая хватку.
Я заставляю себя не реагировать чересчур поспешно – не хочу заставлять его нервничать еще сильнее. Я медленно поворачиваю руку, но не могу высвободить ее.
– Эдди…
– Эдвард! – рявкает Дойл, и Эдди отпускает мою руку. Понятно, кто здесь главный.
Дойл делает шаг ко мне, и я отступаю назад, обводя взглядом двор в поисках лазейки – на тот случай, если мне придется убегать. На дороге, ведущей к дому, слышится звук мотора. Дойл бросает взгляд в ту сторону, потом снова смотрит на меня. Его челюсть подергивается из стороны в сторону, словно при нервном тике. Он что-то бормочет, но я не могу разобрать ни слова. Все, о чем я могу думать, – это о ноже в его заднем кармане и о том, как он умело обращался с ним.
Ракушечник хрустит под колесами машины на подъездной дорожке у самых ворот.
– Идем, – бросает Дойл, обращаясь к Эдди, и направляется к своему старому грузовику.
Эдди остается стоять на месте. Спустя секунду он сует руку в карман и достает еще одну металлическую фигурку, такую же, как та, которую он отдал мне на дамбе. Он протягивает ее мне, не отрывая глаз от земли. Эта фигурка скреплена при помощи сварки из бесформенных кусочков металла. Я смыкаю пальцы вокруг нее. Она выглядит далеко не так жутко, как первая, но все же заставляет меня замереть. Тот факт, что Эдди не только позволяет мне дотрагиваться до своих поделок, но и дарит их мне, свидетельствует о том, что нужно обратить на это внимание. Мне кажется – то, что он отдал мне уже вторую фигурку, очень важно. Он доверяет мне.
– Я сказал – идем! – кричит Дойл, и Эдди неуклюже бежит к грузовику.
Они отъезжают как раз тогда, когда сверкающий пикап вкатывается на подъездную дорожку и останавливается позади моей машины. Трэвис выскакивает с водительского сиденья и направляется ко мне, глядя вслед грузовику брата.
– Какого черта ему тут было нужно?
– Спрашивал, не нужно ли что-нибудь починить, – отвечаю я. – Говорил, что раньше занимался этим здесь.
Трэвис качает головой.
– Надеюсь, он тебя не напугал.
– Все в порядке. – Я смотрю, как грузовик Дойла скрывается среди дубов. Куколка Эдди холодит мне ладонь.
– Я получил твою записку, – сообщает Трэвис. Я в замешательстве смотрю на него, потом вспоминаю. Верно. Но такое ощущение, что с момента, когда я побывала в полицейском участке, прошли дни, а не считаные часы. Он поднимает палец. – И я приехал не с пустыми руками. – Он идет к своему пикапу и возвращается, неся бутылку вина и коробку с пиццей. Потом торжественным жестом поднимает вверх то и другое. – Я подумал, что можно поболтать за ужином. Но сумел раздобыть только вот это.
Не то чтобы я была голодна, однако я рада, что он здесь. Нам действительно нужно поговорить.
Глава 9
Глава 9
Трэвис следует за мной на кухню и смотрит, как я прислоняю металлическую куколку Эдди к большому термосу, где уже сидит первая. У меня такое ощущение, что Эдди пытается о чем-то намекнуть мне – как будто его куколки должны мне о чем-то рассказать. Но о чем? И кто та «она», которая не хочет быть одна? Его мать? Или это он сам не хочет, чтобы его мать была одна? И что пытался сказать мне Дойл? Явился сюда с ножом, поджидал меня… Если бы я могла улучить часок наедине с Эдди, возможно, я смогла бы узнать ответы. Но что бы я потом делала с этими сведениями? Мне нужно сосредоточиться на собственных проблемах. Сейчас не время анализировать чьи-то еще. Я оставлю это до возвращения в Форт-Уэрт.
Трэвис откупоривает привезенное им вино, а я ставлю в холодильник бутылку, купленную мною в «Sack and Save». По Трэвису видно, что изрядную часть свободного времени он проводит в тренажерном зале, а глядя на то, как его руки управляются с бутылкой, и на то, как сидят на нем джинсы, я почему-то думаю, что сегодня вечером у меня могут быть неприятности. «Стоп, – говорю я себе. – Не нужно создавать неразбериху». Именно этим и была моя личная жизнь после завершения моего брака – неразберихой. Короткие интрижки, почти – или вообще – не требовавшие внимания. Я убедила себя в том, что так будет проще, что так я могу сосредоточиться на своей карьере. И это сработало… в том, что касалось карьеры. Но мое сердце по-прежнему жаждет чего-то большего.
«Но Трэвис не даст тебе этого», – напоминает мне внутренний голос. Кроме того, я совершенно уверена, что любые чувства, которые я питаю к Трэвису, – просто остаток того, что было в прошлом, не рассеявшийся потому, что происходившее между нами так и не получило завершения. Мне даже не требуется проходить NFCS – тест, исследующий стремление к когнитивной закрытости, – чтобы понять, насколько высока моя потребность в этом завершении. Сейчас, когда я снова здесь, мне кажется, что незавершенным осталось слишком многое.
Я достаю тарелки, салфетки и бумажные стаканчики и веду Трэвиса в гостиную. Мы садимся на диван. Трэвис ставит на столик коробку с пиццей и разливает вино. Я отпиваю глоток. С чего бы начать, черт побери?
– Трэвис…
– Послушай… – начинает он одновременно со мной. Потом улыбается. – Давай ты первая.
– Первая… – Я снова отпиваю вино. – Машина.
Поставив стаканчик с вином на столик рядом со стаканом Трэвиса, я провожу ладонями по лицу. Свет за окнами угас, сменившись ночной темнотой. Я внимательно смотрю на Трэвиса. Он смотрит на меня в ответ.
– В ту ночь ты приехала к моему дому, – говорит он. – На той самой машине. Сказала, что тебе нужна помощь. Умоляла меня не спрашивать почему. И я не стал спрашивать. – На мгновение он прикрывает глаза, потом снова открывает. – Я был ужасным дураком.
– Извини, что втянула тебя в это. Это я была дурой. Я покрывала дурной поступок – и знала это. И сделала тебя причастным к этому сокрытию. – Во рту у меня становится сухо, и я делаю еще глоток вина. – Моя мать называла это услугой. Она выдвинула дурацкую идею – деть куда-нибудь этот кабриолет, чтобы получить страховую сумму. Она сказала мне, что в тот вечер Мейбри не захотела больше садиться в эту машину, они пошли домой пешком, и по пути мама решила просто избавиться от автомобиля и получить кое-какие денежки. Я знаю, это звучит нелепо, но ты должен понять: нелепость была ее нормальным состоянием. Я сказала ей, что проще продать машину, но она возразила, что это займет слишком много времени и мы получим за нее слишком мало. Она сказала, что это должна сделать я. Я была несовершеннолетней, так что, если бы меня поймали, ничего особенного не случилось бы. А если бы на этом поймали маму, Мейбри отправилась бы в сиротский приют. – Я вдыхаю, потом выдыхаю. – Она говорила, что мы можем использовать эти деньги для того, чтобы Мейбри получила необходимую ей терапию. Не то чтобы это оказалось правдой. Мать говорила мне – она надеется, что я не подведу свою младшую сестру. – Я одним глотком допиваю остаток вина. – Она хорошо знала, где у меня болевая точка.