Дэвид пытался оттеснить жену, но она твердо стояла на месте. Такой ярости в ней он прежде никогда не видел. Тем временем сухопарая троица, выскользнув из машины, обступила место этого ристалища, потешаясь над писателем так, как, наверное, люди всегда корчат рожи у него за спиной.

– У меня будет реальная жизнь! – с упорством одержимого воскликнул Медж. – Час пробил.

Он оттолкнул Доун в сторону. Дэвид попятился, пытаясь увильнуть за машину. Но пройти мимо троицы оказалось затруднительно – она преградила ему дорогу, потираясь об него своими телами – бесплотными, но нагнетающими такую мерзостность, что продавиться сквозь них было невозможно.

А может, этого и не надо?

Может, этот момент близился, подступал к нему всю жизнь или, по крайней мере, с того момента, как лет десять назад прогремел телефонный звонок, известивший о кончине отца с матерью? Если для него всегда и все воспринималось как борьба – жить, заводить знакомства, писать, как-то двигаться по жизни, – то, может, легче будет от всех этих тягот освободиться?

– Да, – пропел литератору на ухо вкрадчивый голос. Та рыжеволосая бестия успела подлезть еще ближе и даже слегка распахнуть спереди свою одежду. Оттуда пахнуло чем-то пакостным. – Ты прав, Дэйви. Так было бы намного, намного легче. И ты больше не будешь одинок. Сделай же это! Просто расслабься, отрешись.

В уме на мгновение ярко, выпукло предстала картинка, словно писатель видел ее глазами какого-то другого мальчика: сцена двадцатилетней давности. Она мелькнула так быстротечно, что в мозгу у него не успело толком отложиться, что именно она показывала – только то, что однажды, сумеречным зимним предвечерьем где-то в Висконсине, этот самый мальчик распался на куски, а эта вот женщина и ее трое братьев были вроде как попыткой мальчика окружить себя чем-то таким, что он мог понять, – но оказалось, что даже люди из его собственной головы не были ему друзьями. Это разобщение вышло на редкость скверным, и в какую-то незапамятную неделю он убил всех членов своей семьи – медленно, методично, одного за другим, – а также еще нескольких человек (в этом он себе впоследствии так и не сознался), чьи тела потом так и не были найдены.

Ноги у литератора безвольно подкосились, и он пал на колени.

– Нет! – отчаянным голосом выкрикнула Доун. – Дэвид! Сейчас же встань!

Но… зачем? Стоит ли оно того? Да, возможно, он станет отцом. Ну и что? Он и это сведет насмарку, со всей своей наследственностью. Плохой отец и посредственный писатель, вор и обманщик. Стоит ли влачиться по жизни еще сорок лет в доказательство этого факта? Если персонаж толком не вписывается ни в одну из сюжетных линий, то не лучше ли им поступиться, вымарать его?