Не докатилась бочка до половины горы, как разлетелась вдребезги вместе с тем, кто сидел в ней. Вернулся барон домой – глядь, Пейк на крылечке сидит, на дудочке играет.

– Так ты здесь? – говорит барон.

– Ну да, здесь, где же мне быть еще? – говорит Пейк. – Я думаю нанять тут дом и помещение для моего скота, лошадей и прочих богатств!

– Куда же я сбросил тебя, что ты так разбогател?

– Прямо в море! – говорит Пейк. – Очутился я на дне, а там всяких богатств непочатый край: целые горы золота, всякого добра; стадами ходят лошади, рогатый скот!

– Сколько возьмешь, чтобы сбросить меня туда? – спрашивает барон.

– Ты с меня ничего не взял, и я с тебя ничего не возьму! – говорит Пейк.

Заколотил он барона в бочку, вкатил на скалу да и сбросил оттуда, а сам вернулся на баронский двор, женился на младшей дочке и стал править баронством. Штуки же все свои припрятал так далеко, что никто больше и не слыхал о Пейке-плуте.

Глупые мужья и бедовые бабы

Глупые мужья и бедовые бабы

Жили-были две бабы, и повздорили они, как часто у баб бывает, а так как не о чем другом было вздорить, то и повздорили о том, чей муж глупее. Чем больше они спорили, тем больше кипятились, под конец чуть друг другу в волосы не вцепились. Известно ведь, стоит только начать ссориться – нескоро кончишь, да и плохо дело, коли у кого ума нет. Одна баба говорит, что нет такой вещи, которой бы ее муж не поверил, если она захочет; ей стоит только сказать, что это так, и он поверит всякой чепухе не хуже любого тролля. А другая говорит, что нет такой вещи, которой бы ее муж не сделал, если она заставит; стоит сказать ей, что так надо, и он все исполнит, такой рохля.

– Ну, попробуем же одурачить их хорошенько, чтобы узнать, который глупее! – На том ж порешили.

Когда один из мужей вернулся из лесу, жена его и говорит:

– Ох, горе мне, бедной! Ведь ты совсем болен! Того и гляди с ног свалишься!

– Я только проголодался очень, – говорит муж, – а так ничего.

– Час от часу не легче! – вопит жена. – На что ты похож? Краше в гроб кладут! Ложись скорее в постель! Ох, недолго ты протянешь! – И добилась-таки, что муж поддался ей, поверил, что он при смерти, позволил жене уложить себя, скрестить руки, закрыть глаза и, наконец, уложить в гроб. Жена, чтобы он не задохся в гробу и мог видеть, что кругом делается, просверлила по бокам дырочки.

Другая жена взяла пару гребней и села шерсть чесать, а шерсти-то у нее и не было. Муж вернулся и смотрит: что это она дурачится?

– На прялке без колеса много не напрядешь, но и гребнем шерсти не начешешь, коли шерсти нет! – говорит он жене.

– У меня шерсти нет? – говорит жена. – Шерсть-то у меня есть, да ты ее не видишь – очень уж тонка. – Потом она взялась за прялку и стала прясть – опять без шерсти.

– Нет, это ни на что не похоже! – говорит муж. – Жужжит-жужжит на своей прялке, а на ней ничего нет.

– Ничего нет? – говорит жена. – Шерсть так тонка, что не с твоими глазами ее видеть.

Покончив с пряжей, она наладила ткацкий станок и стала ткать. Поткав, сняла со станка материю, поваляла ее, потом села кроить и шить мужу платье, а когда окончила, повесила на чердак. Муж не видал ни материи, ни платья, но в конце концов поверил, что оно слишком тонко, оттого он и не видит его.

– Да уж, тонко-то, тонко! – говорит.

А жена зовет его на поминки.

– Сегодня соседа хоронят. Надень новое платье. – Помогла она ему надеть обновку, – а то как бы еще не разорвал платья, материя-то такая тонкая!

Пришли они на поминки, а там уж угощаются вовсю, и гости не стали, разумеется, печальнее, увидав мужа в новом платье. Понесли покойника на кладбище, а он глянул в дырочку и давай хохотать:

– Мочи моей нет! Ведь сосед-то голёшенек идет меня хоронить!

Услыхали провожатые и сейчас же открыли гроб. Другой муж, что был в обновке, и спрашивает:

– Как же так, покойник в гробу хохочет? Ему бы скорее плакать!

– Слезы никого из могилы не выплачут! – сказал первый; слово за слово, разговорились и разузнали, как все было, как их бабы провели. Пришли мужья домой и распорядились как нельзя умнее, а если кто хочет знать как, пусть спросит березу.

Пастор и пономарь

Пастор и пономарь

Жил-был пастор, ужасный грубиян и крикун; завидит кого встречного на дороге, так за версту еще кричит: «Прочь с дороги, прочь с дороги, сам пастор идет!» Вот раз и наткнулся так на самого короля.

– Прочь с дороги! Прочь с дороги! – завопил он еще издалека. Но король и не подумал сворачивать, ехал себе да ехал; пришлось пастору самому свернуть. Поравнявшись с ним, король и сказал ему:

– Завтра явись во дворец и, если не ответишь на три моих вопроса, быть тебе без воротника[30] за твою дерзость.

Вот тебе на! Горланить да буянить пастор был мастер, а на вопросы отвечать, это было не по его части. Вот и пошел он к пономарю, – а тот поумнее его был – и сказал, что ему не хочется ехать во дворец. Так пусть вместо него едет пономарь.

Пономарь поехал и явился во дворец в пасторском платье. На крыльце встретил его сам король, в короне и со скипетром, весь в золоте и серебре – так и сияет.

– Ну, явился? – говорит король.

– Да, явился; делать нечего.

– Скажи же мне первым делом, далеко ли от запада до востока?

– День пути, – говорит пономарь.

– Как так? – спрашивает король.

– Да так; солнышко идет с востока на запад и в один день доходит до места! – говорит пономарь.

– Так! – говорит король. – Теперь скажи мне, чего, по-твоему, стою я собственной персоной, в таком вот виде, как есть?

– Что ж? Христа оценили в тридцать сребреников, так за тебя больше двадцати девяти дать нельзя! – говорит пономарь.

– Ну, ну! – говорит король. – А коли ты такой умный, так скажи мне еще, о чем я теперь думаю?

– Да ты думаешь, перед тобой пастор, ан нет, пономарь!

– Так ступай домой и будь пастором, а он пусть станет пономарем! – сказал король. И так и стало.

Великан и Иоганн Блессом

Великан и Иоганн Блессом

Над двором пастора в Воге возвышается поросший соснами небольшой отрог горного хребта с ущельями и отвесными скалами. Это «Гора Великана», которую воспел норвежский поэт Сторм. В одной из ее скал природа соорудила нечто вроде ворот. Стоя на мосту, перекинутом через бешеную реку, или по ту сторону, на лугу, и глядя на эти ворота, виднеющиеся сквозь листву плакучих ив, да призвав на помощь чуточку воображения, увидишь даже двойные ворота, соединенные готической аркой. Старые белоствольные березы стоят, словно колонны, по сторонам; вершины их, однако, не достигают арки; под ней уместилась бы церковь Воге со всем, с колокольней и со шпицем. Это и не простые ворота или дверь, а вход во дворец великана, «Ворота Великана», сквозь которые свободно пройдет огромнейший великан о пятнадцати головах. В старину, когда люди и тролли больше якшались между собой, если кто хотел попросить у великана взаймы денег или поговорить с ним о другом деле, бросал в эти ворота камень и кричал: «Отвори, великан!»

Несколько лет тому назад я зашел на пасторский двор. Вся семья была на сэтере, дома оставался только один старик, который по моей просьбе и свел меня к Воротам Великана. Мы постучали в них, но никто не явился отворить. Меня не удивило, что великан не желал принять нас или что он вообще теперь на старости лет так редко дает аудиенции: если судить по многочисленным знакам, оставленным на воротах камнями, посетители сильно докучали великану.

– Одним из последних видел его Иоганн из Блессома, сосед пастора, – сказал мой проводник. – Но лучше бы ему не видать его! – прибавил он.

Этот Иоганн был в Копенгагене, – он вел тяжбу, а тут у нас в те времена правды нельзя было добиться, и кому хотелось этого, тому приходилось искать ее в Копенгагене. Так сделал и Иоганн, так сделал потом и сын его, у которого тоже была тяжба.

Вот подошел сочельник; Иоганн потолковал с важными господами, справил свои дела и идет по улице такой скучный, – стосковался по дому. Вдруг глядит, мимо проезжает человек из Воге, в белом кафтане с пуговицами, словно серебряные далеры, высокий, толстый такой. Иоганну показалось, что он узнает его, но тот ехал очень быстро.

– Спешишь ты! – сказал Иоганн.

– Да, спешу, – отозвался тот, – надо к вечеру поспеть в Воге.

– Ах, кабы и мне попасть туда! – сказал Иоганн.

– Можешь стать позади на полозья, – сказал он. – Моя лошадь в двенадцать шагов пробегает милю.

Поехали, и Иоганну пришлось крепко держаться за задок саней, чтобы не свалиться с полозьев, – санки неслись по воздуху так, что не было видно ни земли, ни неба.

В одном месте они останавливались на минуту отдохнуть, но где, этого Иоганн не мог различить, потому что они в ту же минуту помчались дальше; ему казалось только, что там на шесте торчала мертвая голова. Когда они проехали конец, Иоганн стал зябнуть.

– У! Я позабыл одну рукавицу там, где мы отдыхали; теперь рука мерзнет.

– Ну, придется потерпеть, – сказал человек, – да и недалеко уже до Воге; мы отдыхали-то на полдороге.

Не доезжая до моста, человек остановился и ссадил Иоганна.

– Теперь тебе недалеко до дому, – сказал он, – ступай, но смотри, не оборачивайся назад, когда услышишь позади гром и увидишь молнию.

Иоганн обещал и поблагодарил за провоз. Человек направился через мост, а Иоганн через холм к Блессому. Вдруг слышит гром в Горе Великана, и всю дорогу перед ним осветила молния, так что стало светло, как днем; иголку и ту нашел бы. Позабыл Иоганн про наказ того человека и повернул голову, чтобы взглянуть в ту сторону. Смотрит – Ворота Великана стоят настежь и такой свет из них льется, точно там тысячи свечей зажжены. В воротах же стоит великан – тот самый человек, который привез его. Но с тех пор голова у Иоганна так и осталась свернутой на сторону.