Ночь прошла у них в радости и веселье. На другой день должны были сыграть свадьбу, но принц сказал:

– Посмотрю сначала, к чему годна моя невеста.

– Это можно! – сказала мачеха.

– Есть у меня тонкая рубашка, которую я хочу надеть под венец, но ее закапали салом, так надо ее выстирать, и я пообещался, что женюсь только на той девушке, которая сумеет это. Если же принцесса не сумеет, она недостойна меня.

– Это нам ничего не стоит! – сказала мачеха, и принцесса принялась за стирку изо всех сил, но чем больше терла и мыла, тем больше расплывались сальные пятна.

– Ах, не умеешь ты! – сказала ей старая ведьма, ее мать. – Давай мне!

Но едва она взялась за рубашку, как та стала еще грязнее, и чем больше старуха мыла и терла, тем больше и больше расплывались пятна. Тогда принялись стирать все остальные тролли, но рубашка становилась только все грязнее и грязнее и под конец стала такой, точно ее из трубы вынули.

– Никуда вы все не годитесь! – сказал принц. – Вон там, под окном, сидит нищая; я уверен, что она сумеет выстирать рубашку лучше вас всех. Эй ты, поди сюда! – крикнул он девушке. Она вошла. – Можешь ты отстирать мне эти пятна? – спросил принц.

– Не знаю, попробую, – ответила она и только обмакнула рубашку в воду, как рубашка стала белее снега.

– Ну вот, на тебе я и женюсь! – сказал принц.

Старая ведьма, мачеха принца, так разозлилась, что лопнула от злости; да и носатая принцесса с остальными троллями, должно быть, перелопались с досады, потому что я больше о них ничего не слыхал. Принц и невеста его освободили тогда всех заключенных в замке крещеных людей, забрали с собой столько золота и серебра, сколько могли увезти, и уехали далеко-далеко от замка, что лежал на восток от солнца, на запад от месяца.

Замарашка, который перещеголял во лжи принцессу

Замарашка, который перещеголял во лжи принцессу

Жил-был король, у которого была дочь, такая лгунья, что хуже и не сыскать. Вот король и объявил, что кто перещеголяет принцессу во лжи и заставит ее сказать себе: «Ты врешь», женится на ней и получит в приданое полцарства. Много находилось охотников получить в жены принцессу, а с ней полцарства, но плохо пришлось им всем.

Вот пришли раз попытать счастья три брата. Старшие попробовали первые и ничего не добились, как и другие. Тогда пришел черед идти Замарашке. Он застал принцессу в хлеву.

– Здравствуй, – говорит он ей, – и спасибо за все хорошее!

– Здравствуй, – говорит она, – и тебе спасибо! А у вас нет такого большого хлева, как у нас. У нас, когда два пастуха стоят на разных концах хлева и трубят в рога, то не слышат друг друга.

– Эге, наш хлев куда больше! – отвечает ей Замарашка. – У нас, если корова забредет в хлев с одного конца, так и не доберется до другого во всю жизнь.

– Вот как! – говорит принцесса. – Зато у вас нет такого огромного быка, как у нас. Если на каждый рог сядет по человеку с шестом в руках, то им не достать друг до друга даже шестами.

– Пф! – говорит Замарашка. – У нас есть такой огромный бык, что если на рогах у него сидит по человеку и они трубят в рога, то один не слышит другого.

– Вот как, – говорит принцесса, – зато у вас меньше молока, чем у нас. У нас доят в большие ведра, выливают в котлы и творожат огромные сыры.

– О, мы доим прямо в кадки, выливаем в чаны и делаем сыры величиной с дом; возит же эти сыры в кучу пегая кляча, но раз она ожеребилась тут в сырах, и мы ели-ели один сыр семь лет, да вдруг и нашли в нем большую пегую лошадь. На этой лошади я раз поехал на мельницу, вдруг у лошади сломалась спина. Я, недолго думая, взял сосновую ветку и всадил ей вместо спины; с тех пор она так и бегала с сосновой спиной. Но ветка пустила побеги, они стали расти и выросли до самого неба. Я взял да и влез по ним туда. Гляжу, сидит женщина и сучит веревки. Вдруг ветка-то и обломись. Как мне назад спуститься? Женщина и спустила меня на веревочке в лисью нору. А там сидят моя мать и твой отец и кладут заплатки на сапоги. Вдруг мать моя как хватит твоего отца колодкой по голове, так у него вся паршь и соскочила…

– Врешь ты, никогда мой отец паршивым не был, – крикнула принцесса. Вот ее и перещеголяли.

Вечер в кухне у помещика

Вечер в кухне у помещика

Унылый выдался вечер; вьюга так и бушевала; свечка в комнате еле мигала, слабо освещая лишь некоторые отдельные предметы: стеклянный колпак, прикрывавший разные китайские безделушки, большое зеркало в старинной золоченой раме, серебряную дедовскую кружку и пр. В комнате были только мы двое, сам помещик да я. Я сидел в одном углу дивана с книжкой в руках, а хозяин в другом, углубившись в размышления. Потом он стал развивать передо мной свои политические взгляды, изложенные им в своей анонимной брошюре «Несколько патриотических слов на пользу Отечеству». Я давно знал все это наизусть, так как слышал в двадцать третий раз. Ангельским терпением я не обладаю, но что же было делать, куда спасаться? В моей комнате мыли пол к празднику, и там до сих пор клубами стоял пар. После нескольких напрасных попыток углубиться в книгу пришлось покорно подставить голову под ушат красноречия помещика. А тот сел на своего конька, как говорится. Положив свой старый, потертый красный сафьяновый колпак возле себя на диван и обнажив большую лысину и остатки седых волос на макушке, он горячился все больше и больше, размахивал руками, бегал взад и вперед по комнате, так что пламя свечи колыхалось из стороны в сторону, а широкие фалды его серого суконного сюртука развевались по воздуху и описывали круг всякий раз, как он делал поворот и привскакивал на длинной своей ноге, – помещик был хром. Крылатые слова его жужжали у меня в ушах, словно гуденье роя майских жуков в вершине липы. Наконец мочи моей не стало слушать ходульные фразы помещика. Из кухни доносились взрывы смеха; рассказчиком был Кристен-кузнец; он, видно, только что закончил какую-то историю и вызвал новый взрыв смеха.

Я встал и вдруг прервал беседу:

– Хочу пройти на кухню послушать, что там рассказывает кузнец! – И я оставил помещика с его тусклым огарком и взбудораженной головой.

– Детские бредни, вздор! – проворчал он мне вслед. – Образованному человеку стыдно. А вот патриотические слова…

Остального я не слыхал. В просторной, высокой кухне было оживленно и весело. В углу в печке трещал огонь. У печки восседала за прялкой сама старуха помещица. Она уже много лет воевала с ревматизмом, защищаясь от него множеством юбок и кофт, а сверх всего надевая еще огромный суконный балахон; несмотря на это, ее лицо сияло из-под белого головного убора, как полная луна. По краям лежанки сидели внучата старухи, щелкая орехи и хохоча над рассказами кузнеца. Вокруг разместились девушки и женщины-работницы с прялками и веретенами.

Постучав в прихожей ногами, чтобы отряхнуть с них снег, гурьбой вошли в кухню молотильщики с мякиной в волосах и уселись за длинный стол, на котором был поставлен для них ужин: большой горшок молока да две миски крутой каши. К печной стене прислонился кузнец, покуривая коротенькую трубку, и лицо его, еще сохранявшее следы пребывания в кузнице, было серьезно-насмешливо; видно было, что он тут играет первую скрипку и имеет успех.

– Добрый вечер, кузнец, – сказал я. – Что ты тут такое рассказываешь, всех смешишь?

– Хи-хи-хи! – радостно захихикали мальчуганы. – Кристен рассказывал нам про мужика и про черта, потом как черт попал в орех к парнишке, а теперь хочет рассказать о Пере Сонуме, которому нечистая сила остановила лошадь!

– Да, – начал кузнец. – Пер этот был из Сонума, что к северу от церкви. Он был знахарь, и за ним часто присылали лошадь и сани, когда звали к больным; он лечил и людей, и скот, как и наша Берта Туппенхауг. Только как-никак, а видно, он не больно хитер был, потому что однажды нечистые целую ночь продержали его на лугу за домом связанным и с головой, свороченной набок; да неладно вышло и в тот раз, про который хочу рассказать вам. Этот самый Пер не умел жить в ладу с людьми все равно, как вот… гм, гм… ну, одним словом, был такой спорщик и вздорщик, что со всеми ссорился.

Вот раз и было у него с кем-то дело в суде в Христиании; вызвали его в суд к десяти часам утра. Он и полагал, что поспеет вовремя, если поедет из дому вечером накануне; так и сделал. Но когда он доехал до Асмюрского холма, лошадь вдруг стала. Место там нечистое – давно-давно еще кто-то там повесился на пригорке, и многие слыхали там музыку: и скрипку, и кларнеты, и флейты. Да вот Берта знает – сама однажды слышала, и говорит, что такой чудесной музыки никто и не слыхивал: точь-в-точь как большой оркестр, что играл у ленсмана в 1814 г. Правда ведь, Берта?

– Истинная правда, как перед богом! – подтвердила старуха Берта, чесавшая лен.

– Так вот, лошадь у него стала, – продолжал кузнец, – и ни с места. Как он ни понукал, как ни стегал ее, она только вертится кругом, а ни вперед, ни назад не идет. Да так всю ночь, и ясно было видно, что кто-то стоит и держит лошадь; Пер, как ни бился, поделать ничего не мог. Уж на заре только слез он с лошади и пошел в Асмур к Ингебретту, попросил его взять с собой головню да пойти с ним к лошади, сел на нее, а Ингебретт провел над ней головней, она и понеслась вскачь, только держись. Не переводя духу домчалась до самого города, зато и надорвалась.