За исключением тончайшего слоя урбанистической культуры в императорской России, носителями которой была аристократия, служивое дворянство, чиновничество, купечество, промышленники, представленные не только в немногочисленных городах, но и в усадьбах с их характерным образом жизни, средства измерения времени, как и сознание сложности самой структуры времени, в России отсутствовали. Поэтому можно сказать, что идея сложного времени – актуального, прошлого, будущего, тем более идея универсальной истории (в которой отечественная история составляет лишь часть всего целого) начинает усваиваться обществом лишь с появлением массовых социализационных институтов: высшего общедоступного (а не сословного) образования, средней школы, газет, всеобщей армии по призыву (внутри которой работают, кстати говоря, военные школы, создание которых было инициировано военным министром Д. А. Милютиным), развитой транспортной системы (железных дорог), а также практики тотальной индустриальной Первой мировой войны. Величина слоя, пользовавшегося часами (и соответственно, имевшего какое-то подобие представления о линейном времени), в конце XIX – начале ХХ века в России не превышала 2 % населения, но и этот тонкий, хотя и быстро растущий вплоть до начала Первой мировой войны слой урбанистической культуры был «уполовинен» к середине 1920-х годов.

Вопреки кажущемуся хаосу размерностей, следующему за такой посылкой («время – последовательный порядок социальных действий»), типы времени, как и другие типы устойчивых взаимодействий в обществе, не являются для социолога бесконечным многообразием. Как и другие социальные формы, временные размерности взаимодействия обусловлены коллективными нормами регуляции поведения, а это значит, что время может быть сведено к институциональным, групповым (больших или малых групп) или конвенциональным формам определения взаимодействия. «Отсутствие» времени или «выпадение из времени» («влюбленные часов не наблюдают», состояние культурной или психологической прострации или религиозной медитации) означают лишь то обстоятельство, что в данном взаимодействии нет фиксированного, то есть нормативно определенного порядка согласования последовательных действий, или, напротив, он настолько жесткий, что не требует специальных, выделенных регуляций и определений. Сверхрегламентированный, а потому полностью соответствующий нормативным экспектациям или традиционным предписаниям порядок последовательных действий (взаимодействий), упраздняющий любые ожидаемые – приятные или неприятные, желаемые или нежелаемые, оцениваемые каким-то образом в соответствии со значимыми ценностями – события, выступает как «скука», «неинтересность», «рутина» повседневности («день тянется, а годы скачут», как утверждают бывшие заключенные концлагерей).