Подобная ситуация имела как минимум два важных следствия. Во-первых, она демонстрировала устойчивый запрос населения на практику контроля рождаемости. Во-вторых, она подрывала положение врачей. Согласно уголовному законодательству, именно врачи несли большую ответственность за проведение аборта, чем необразованные лица. Законодательная коллизия ставила акушеров в уязвимое положение, их профессиональные риски повышались. Врачи и правоведы все чаще стали указывать на противоречивость социальных норм и практик, отмечая важность квалифицированной проработки законодательства в отношении абортов[1521]. Отсутствие в законе прямых указаний на разграничение, квалификацию аборта ставило под угрозу как женщину, так и врача. В противоречии находился принцип врачебной тайны и обязанность врача доносить о всех известных ему случаях плодоизгнаний, даже произведенных по медицинским показаниям.

С начала XX века ключевым в экспертном дискурсе (медицинском и правовом) стал перенос проблемы абортов из юридической и религиозно-нравственной плоскости в медико-социальную. Проникновение медицины в сферу репродукции отразилось на терминологии. Вместо народных («выкинуть», «пустить кровь», «душегубство сотворить», «вытравить плод», «извести плод во чреве») и юридических терминов («плодоизгнание», «преступный выкидыш», «намеренный выкидыш») искусственное прерывание беременности стало квалифицироваться прежде всего как медицинская операция – «аборт».

Придание плодоизгнанию статуса социально-медицинской проблемы

Врачебный дискурс начала XX века по проблеме аборта имел важнейшее значение в появлении модели биополитического контроля женской репродукции. В отличие от своих западных коллег, которые с 1870–1880‐х годов настаивали на ужесточении законодательства об абортах[1522] (медицинские ассоциации развернули целую кампанию против распространения абортов и контрацепции), в России либеральные врачи заняли иную позицию, что явилось основой для формирования новой модели контроля рождаемости – биополитической. В данном случае интересы пациенток и врачей совпадали, что, по мнению западных теоретиков, нередко проявляется на пути медикализации[1523].

Общественное обсуждение темы абортов достигло апогея в медицинском дискурсе в 1910‐е годы. Существенное влияние на него оказали IV Всероссийский съезд акушеров и гинекологов (1911), XII Пироговский съезд врачей и естествоиспытателей (1912), X съезд русской группы криминалистов (1914), а также обсуждения социальной политики в рамках Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества в 1913–1918 годах. Вопрос о противодействии росту криминальных абортов был остро поставлен с началом Первой мировой войны[1524], когда его обсуждение перекинулось из столичных в региональные медицинские сообщества.