В России феминистский дискурс о проблеме контроля рождаемости был встроен в медицинский, так как большинство женщин, выступавших за легализацию абортов, были врачами (М. И. Покровская, К. Н. Бронникова Л. М. Горовиц, Е. Кулишер). В то же время в отношении контроля женской репродукции им удалось предложить принципиально иную модель, основанную на личном выборе женщины, рационализации сексуальности и «свободном материнстве». Идея женской репродуктивной свободы приобрела особую актуальность в рамках деятельности известных женских организаций («Русское женское взаимно-благотворительное общество», «Союз равноправности женщин», «Женская прогрессивная партия», «Российская Лига равноправия женщин»), а также Первого Всероссийского женского съезда (1908). Российские феминистки, наравне с американскими «сестрами», открыто стали защищать право женщины самостоятельно распоряжаться своими репродуктивными способностями[1560]. Однако данный концепт не получил практической реализации, так как в меньшей степени соответствовал интересам государства, нежели модель биополитического контроля, источником которого выступали государственные и медицинские институты. Российским феминисткам, в отличие от американок, не удалось сформировать ассоциации по продвижению концепта «свободного материнства» и права женщин на самостоятельный контроль деторождений (в США в 1915 году была образована Национальная лига по контролю над рождаемостью[1561]).

Несмотря на позицию либерально настроенных врачей, выступавших за легализацию абортов, в имперский период принятие закона о декриминализации абортов и утверждение новой модели биополитического контроля над рождаемостью было затруднено по причине сильной позиции консервативного крыла (Г. Е. Рейн, Г. А. Раухфус, А. А. Редлих), настаивавшего на необходимости переключиться в пользу расширения социальной политики в области охраны материнства и младенчества. Центром инициатив стало созданное в 1913 году Всероссийское попечительство об охране материнства и младенчества. Его участники пропагандировали не столько рационализацию деторождения, сколько комплекс мер (социальная поддержка бедных матерей, организация детского питания, врачебный патронаж беременных и молодых матерей, всевозможные социальные льготы работающим матерям), которые современные социологи квалифицируют как «широкую семейную политику»[1562].

После революционных событий 1917 года и утверждения власти Советов была сделана ставка на утверждение модели биополитического контроля рождаемости. Принятое в 1920 году решение о легализации абортов стало логическим завершением дискуссии о контроле над рождаемостью, развернувшейся с конца XIX века. В условиях социалистической идеологии равенства возможность репродуктивного контроля над поведением человека при помощи медицинских институтов представлялась более эффективной, чем правовая. Зарождавшаяся система здравоохранения отражала социалистические идеи равенства и всеобщей доступности услуг. Вводя систему государственной медицины, пытаясь стандартизировать предлагаемые услуги, необходимо было решить вопрос, связанный с искусственным прерыванием беременности. Наиболее оптимальным выглядел способ легализации с целью усиления контроля над репродуктивным поведением женщины. То, что данный шаг был осуществлен скорее в интересах государства, чем в интересах женщин, доказывает слабая продуманность и плохая обеспеченность реализации закона[1563]. Не женщины, а специальные комиссии выносили решение о возможности производства бесплатного аборта[1564]. Тем, кому было отказано в операции, все так же прибегали к нелегальным услугам[1565]. Ставка была сделана на «абортную индустрию», а не на распространение политики предупреждения беременности и доступности средств искусственной контрацепции (то, что сегодня относится к сфере планирования семьи и в большей степени соответствует интересам женщин).