Уже советская гордость за обширные территории страны, за все, что было создано Сталиным, за то, что «русский стал старшим братом» для народов Азии и Африки, за то, что в результате итогов Второй мировой войны страны Восточной Европы вместе с СССР образовали единый социалистический лагерь, скорее всего носила компенсаторный характер, ибо ничего, кроме этих побед и достижений, простой русский человек за годы сталинской эпохи не получил. Да и тут с пресловутой имперскостью уже советского национального характера надо быть осторожнее. Если бы Игоря Яковенко интересовала истина, а не политическая злоба дня, то он принял бы во внимание тот факт, что на самом деле уже на выходе из советской истории не было никаких массовых эмоциональных привязанностей ни к итогам Второй мировой войны, ни к итогам российской тысячелетней истории. Именно «простой русский человек», ведомый нашей «высоколобой» демократической интеллигенцией, теми, кто считал, что «Центр – это дырка от бублика», поддержав идею суверенитета РСФСР, стал инициатором разрушения складывавшейся веками Российской империи. И, как известно, «простой русский человек» принял активное участие в разрушении империи в силу соображений отнюдь не идейных, а сугубо шкурных, в силу желания избавиться от лишних ртов и самому наслаждаться несметными сырьевыми резервами Сибири.

Игорь Яковенко почему-то не учитывает, что деморализации населения способствовала и насильственная дехристианизация населения, которая проводилась советской властью на протяжении семидесяти лет и тоже способствовала утрате русским человеком отвращения к насилию, способности сопереживать мукам и страданиям своих соотечественников. Отсюда и забвение того, что весь большевизм вырос из атеистического «бога нет, а потому все позволено, а потому нет преступления». Отсюда и забвение того факта, доказательству которого я посвятил значительную часть книги: впустить в свою душу учение о классовой борьбе, оправдывающее революционное насилие, в том числе и «революционный терроризм», мог только народ, лишенный развитого национального сознания. И отсюда самое главное, забвение того, что все преступления Сталина вплетены в процесс социалистического строительства, связаны с попыткой воплощения в жизнь ленинского красного проекта.

Не следует забывать, что уже в сборнике «Иного не дано» (1998 г.) было опубликовано упомянутое мной выше интервью Михаила Гефтера об истоках сталинизма, где было честно сказано, что любой верящий в научность марксизма, в то, что существуют закономерности истории (Гефтер говорит – «толчки истории»), в то, что ленинский Октябрь «сдвинул мировую ось», вынужден выработать в себе философское отношение к репрессиям Сталина. Михаил Гефтер еще в годы перестройки увидел, что сохранение веры во всемирно-историческое значение ленинского Октября, открывшего так называемую «эру перехода от капитализма к коммунизму», неизбежно рождает необходимость рационального подхода с иррационализму сталинского террора. Все дело в том, объясняет Михаил Гефтер, что истоки сталинизма, в том числе и истоки его репрессий, находятся в «громаде военного коммунизма», что на самом деле сталинизм с его репрессиями есть продолжение логики, философии гражданской войны, есть прямое продолжение, продиктованное логикой строительства социализма «военно-коммунистического действия», то есть сталинизм есть практика «возобновления этой (военно-коммунистической) части ленинского наследства».[376]