Конечно, поднимая вопрос о жестокосердии русского народа, надо осознавать, что речь в данном случае не идет о том, что русский от природы злой, что есть абсолютно добрые народы и есть абсолютно злые народы. Просто и русские литераторы и все русские мыслители не могли не отреагировать на беспримерную кровавость и жестокость нашей гражданской братоубийственной войны. Отсюда и желание понять причины этого русского жестокосердия. Но в то же время они обращали внимание, что на самом деле «добрые и злые, порочные и чистые встречаются всюду, вероятно, в одинаковой пропорции».[371] Отсюда вывод: шокирующая русскую интеллигенцию кровавая расправа русского народа над «бывшими» шла от того, что злые одержали верх над добрыми, что русский человек дал волю своей одержимости, в том числе и безграничной одержимости во зле. Смысл большевизма и состоит в том, что он, отдавая право на убийство, дает инициативу в руки жестоких. Революция открыла многим правду о русском человеке, она, революция, писал тот же Георгий Федотов в своей специальной статье о природе русскости, показала, что «русский человек может быть часто жесток – мы это хорошо знаем теперь, – и не только в мгновенной вспышке ярости, но и в спокойном бесчувствии, в жестокости эгоизма (выд. мной. – А. Ц.) Чаще всего он удивляет нас каким-то восточным равнодушием к ближнему, его страданиям, его судьбе, которое может соединяться с большой мягкостью, с поверхностной жалостью даже (ср. Каратаева). Есть что-то китайское в том спокойствии, с каким русский крестьянин относится к своей или чужой смерти».[372] Кстати, Сталин, критикуя после октябрьского переворота Максима Горького за его антибольшевистские статьи в «Новой жизни», как-то мимоходом, предрекая автору «Несвоевременных мыслей» роль духовного мертвеца, говорит: «Что ж, вольному воля… Россия не умеет ни жалеть, ни хоронить мертвецов». Как видим, русофильством Сталин отнюдь не страдал.

По крайней мере то, что мы сегодня наблюдаем, равнодушие и «спокойное бесчувствие» к жертвам красного террора и особенно сталинских репрессий, подтверждает правоту Георгия Федотова в оценке специфического русского проявления жестокости. Просто сегодня, после семидесятилетней коммунистической переделки русского человека, его «спокойное бесчувствие» к гибели миллионов своих соотечественников приобрело гипертрофированный характер. А от традиционной российской жалостливости, которая смягчила наше традиционное «восточное равнодушие» к мукам ближнего, сейчас уже мало что осталось. Впрочем, сам Георгий Федотов, исходя из опыта сталинских репрессий конца 30-х, обнаруживает: чем дальше Россия шла по пути социалистического строительства, тем меньше было оснований думать, «что русский человек добр. Во всяком случае, что он умеет жалеть». По крайней мере сейчас, писал Георгий Федотов, «кажется, жалость теперь совершенно вырвана из русской жизни и из русского сердца. Поколение, воспитанное революцией, с энергией и даже яростью борется за жизнь, вгрызается зубами не только в гранит науки, но и в горло своего конкурента-товарища. Дружным хором ругательств провожают в тюрьму, а то и в могилу, поскользнувшихся, павших, готовы сами отправить на смерть товарища, чтобы занять его место. Жалость для них бранное слово, пережиток. “Злость” – ценное качество, которое стараются в себе развивать».[373]