Опасность состоит в том, что эти праздники смерти приходят каждый раз в маске прогресса, защиты достоинства человека, идеалов равенства и свободы. Гитлер, как и марксисты, предлагал в своих выступлениях «светлое будущее». И чем идеология ближе к народным массам, тем больше в ней примитивизма. И это, кстати, прекрасно понимали и использовали национал-социалисты. «Народные чувства не сложны, – писал Гитлер, – они очень просты и однообразны. Тут нет места для тонкой дифференциации. Народ говорит „да“ или „нет“. Он любит или ненавидит. Правда или ложь. Прав или неправ. Народ рассуждает прямолинейно»[163].

Все дело в том, что сама по себе государственная идеология, как не подлежащая обсуждению истина, предполагает именно прямое, односложное, линейное мышление, предполагает безальтернативность. Инакомыслие при Гитлере так же жестоко преследовалось, как и в рамках созданной Лениным советской системе. Кстати, по этой причине в тоталитарных обществах (примером тому состояние общественных наук в СССР) гуманитарная мысль чахнет, хиреет. Стоит сравнить дореволюционную публицистику с советской, партийной, и становится очевидна умственная деградация коммунистической России. Идея тысячелетнего царства коммунизма, как и идея тысячелетнего рейха, является покушением на время, и потому они были несовместимы с чем-то неоднозначным и сложным.

Все это говорит о том, что все же национал-социализм не был «досадным эпизодом» в развитии европейской цивилизации, как считал Ю. Хабермас. Национал-социализм, как и русский коммунизм, был порождением кризиса европейской цивилизации начала ХХ века. И нет никаких гарантий, что подобные идеологии смерти, зовущие к уничтожению миллионов людей, не появятся и в будущем. И большевизм, и национал-социализм – напоминание о том, что инстинкт самосохранения все-таки у человечества развит недостаточно. И большевизм, особенно в его сталинистском обличии, и фашизм в его гитлеровском обличии – серьезное напоминание об опасности самоуничтожения человеческой культуры, которая всегда живет рядом с нами. Большевизм и национал-социализм были прежде всего антирелигиями, праздником смерти, праздником для тех, кто живет страстью разрушения. Такие люди тоже всегда находятся рядом с нами. И поэтому лично для меня родство фашизма и особенно национал-социализма с большевизмом – именно в этой неуемной жажде смерти, гибели людей.

Если вы начнете сопоставлять текст исповеди Муссолини «Третий путь», я уже не говорю о «Майн кампф» Гитлера, с наиболее «революционными» работами Ленина, где он оправдывает революционное насилие, то вы увидите, что Гитлер говорит о праве на революцию и на насилие тем же языком, что и Ленин. Все, что говорил Федор Достоевский в «Бесах» о пагубной страсти социалистов привести к счастью человечество путем уничтожения многих людей, в равной мере относится и к большевикам, и к фашистам. Все они славили войну, все они обожествляли смерть, кровь. Гитлер призывает не забывать, «что самой священной является та кровь, которую мы проливаем в борьбе за землю»[164]. Муссолини со своим «стыдливым» итальянским фашизмом не дорос до апокалипсических размеров смерти, продемонстрированных человечеству большевиками Лениным и Сталиным и нацистом Гитлером. Но он тоже очень откровенно, как, наверное, никто до него, славит войну вообще, а вместе с ней и гибель людей. Если для Ленина как марксиста праздником истории является революция и развязанная ей гражданская война, то для Муссолини нет ничего более одухотворенного и животрепещущего, как война вообще, в том числе и гражданская война. Кстати, для фашиста Муссолини, как и для марксиста Ленина, дисциплина централизма, противостоящая анархии буржуазного децентрализма, обладает особой ценностью еще потому, что стимулирует у населения, у трудящихся способность к жертвенности, готовность умереть за святое дело. У Ленина понятия «гражданская война», «пролетарская сознательность» и «дисциплина» идут друг за другом, а у Муссолини понятие «война» связывается с понятиями «жертвы и святыни». Социалист Маттеотти был врагом для Муссолини прежде всего потому, что он «ненавидел войну». С точки зрения Муссолини, только через войну, через гибель людей проявляется смысл назначения человека и человеческой истории. Муссолини гордился тем, что он был одним из тех, кто настаивал на активном участии Италии в Первой мировой войне, кто «подвиг страну на войну». Для Муссолини «война – такой же долг, как и жизнь». Он гордится тем, что его последователи-фашисты, чернорубашечники показали «образцы умения умирать». Жизнь, считает Муссолини, не будет «возвышенной», если она не знает войны с ее жертвами. Идея мученичества, ореол мученичества сопровождают и размышления Гитлера о сущности революционной партии. Отличие последней от обычных парламентских партий, считал Гитлер, состоит в том, что она черпает «силу… в ореоле мученичества, идя навстречу трагической судьбе»[165]. И здесь же: «Великие жертвы приведут в лагерь борьбы новые великие резервы. В конце концов упорство будет вознаграждено победой»[166]. Жажда «великих переворотов в истории» у большевиков, а позже и у фашистов, у Гитлера, предполагала готовность к вооруженной борьбе, готовность погибнуть. «И как один умрем в борьбе за это». Это у нас, у советской молодежи. Но сердцевиной песен национал-социалистов являются те же слова: «Никогда еще великие движения не были продуктами лимонадных литературных эстетов и сальных героев»[167]. Под этими словами подписался бы любой «настоящий ленинец». Правда, если бы он не знал, кому они принадлежат.