На самом деле, если всерьез судить о подвиге советской литературы второй половины шестидесятых – семидесятых, то можно сказать, что она на самом деле камня на камне не оставила от официальной классовой морали, вольно или невольно ставила под сомнение моральную ценность социалистического строительства в СССР. В 1996 году, точно не помню, Александр Солженицын на приеме во французском посольстве по случаю вручения ему очередной премии жаловался на свою судьбу: «Валентин Распутин, – говорил он мне, – не меньший антисоветчик, чем я. Но меня за „Один день Ивана Денисовича“ в конце концов выслали из страны, а его, Валентина Распутина, за его антисоветское „Прощание с Матерой“ наградили Ленинской премией». И действительно, парадокс состоит в том, что при Брежневе довольно часто, несмотря на мнимый догматизм Михаила Суслова, государственные награды присуждались за очередное литературное восстание против официальной советской идеологии, за реабилитацию основ консерватизма, за реабилитацию христианского «не убий». Кстати, что имеет прямое отношение к теме моего разговора, в новой, якобы посткоммунистической России многие не понимают, что без консервации абсолютного приоритета христианской морали, принципа «не убий», без консервации самоценности человеческой жизни, консерватизм вообще не имеет смысла. Нынешнее «державничество», опирающееся на принцип «цель оправдывает средства», – это уже не консерватизм, а идеология репрессий.

Шестидесятники-западники подрывали советскую идеологию уже по-своему. Они уже, как могли, пытались опрокинуть советскую идеологию ссылками на ценность свободы, демократии. Кстати, не могу не сказать, что все-таки для шестидесятников-западников ценность человеческой жизни, при всех и симпатиях к Ленину, была выше, чем у идеологов «русской партии».

Но, повторяю, все эти формы подкопа под существующую государственную идеологию существовали сами по себе. С одной стороны, наблюдалось противопоставление русских национальных традиций и святынь безликости советского интернационализма. С другой стороны, наблюдалось противопоставление ценностей демократии и свободы русским державническим, и прежде всего советским, традициям. Но никогда, ни в шестидесятые, ни в семидесятые, ни в первой половине восьмидесятых я не встречал в легальной советской печати попыток совместить государственничество, державничество как ценности русского патриотизма, русского консерватизма, с ценностями свободы и человеческой жизни. Ни одна партия, ни один политик в годы перестройки не выступили с политической программой, которая бы последовательно опиралась на ценности просвещенного русского патриотизма, на либеральный консерватизм Николая Бердяева и Петра Струве. Ни одна партия не пыталась в это время соединить русское государственничество с ценностями свободы и гуманизма.