Разумеется, удержать читателя от соблазна развесить ярлыки на нынешних правителей в метрополии, составить мнения и ими руководствоваться в создании новых мифов весьма проблематично. Кустарёв предостерегает, представляя нам Вебера, и даёт пример совершенно другого стиля мышления: рассуждать о власти, – это не значит учить, как захватывать власть, не подсказывать, как с помощью этой власти подавлять людей, душить свободную мысль. Размышлять о власти, – это значит размышлять о человеческих отношениях вообще. А эти отношения бывают весьма непростыми. Они усложнились и стали болезненны с той поры, как нашу культуру посетила идея равенства.

К чести Кустарёва добавим, что он первым обратил внимание на Вебера. И не только публикациями в конце 80-х своих переводов в эмигрантских журналах «22», «Синтаксис», но и в метропольном журнале «Вопросы философии» (№ 8, 1990), где дан перевод двух работ Вебера под заголовком, определяющим тему достаточно полно: «Начало русской революции: версия Макса Вебера». Тут есть повод удивиться, что Вебер интересовался Россией в связи с первой русской революцией. В 1904 году за две недели он освоил русский язык и стал читать русские газеты. В этой публикации читатель найдёт множество весьма примечательных комментариев переводчика. Например, утверждение, что Вебер вполне заслуженно и давно превратился на Западе в источник идей для всех.

Версии Вебера, на взгляд Кустарёва, весьма существенно отличаются от фольклорных представлений как «доперестроечного», так и «перестроечного» времени. Скажем, ухо русского интеллигента привыкло слышать, будто русская революция произошла слишком рано. По Веберу, она произошла, наоборот, слишком поздно. Оказывается, Россия уже тогда была вынуждена одновременно догонять капитализм… и убегать от него. Почему? Да потому, что капитализм в России возник уже в его поздних зрелых формах. Импортированный же в Россию с Запада, этот капитализм не гарантировал свободу. Вебер симпатизирует русскому демократическому движению. Но согласно его анализу, оно обречено. Ни зрелый денежный класс, ни социал-демократия, ни говоря уже о бюрократии, не способны и не намерены сделать то, что было сделано ЮНОЙ буржуазией в Европе.

Можно себе представить, как могла бы отрезвляюще подействовать эта презентация Вебера на тех в метрополии, которые надеялись внедрить в России «западные модели» хозяйствования, демократии и так далее. Всё оказалось не так просто. Более того, есть мнение, что революционный процесс в России не завершился до сих пор. А раз так, то интерпретации Вебера, уверяет читателя Кустарёв, как нельзя более кстати. Весьма любопытно, что Вебер с большой симпатией относился к земству, полагая, очевидно, не без оснований, что многое тут в начале прошлого века сводилось к борьбе этого земства с центральной властью. Маниакальная борьба, вражда центральной бюрократии к земству рассматривалась Вебером весьма пристально. На основе анализа этой борьбы Вебер и отказался в 1906 году считать, что в России возникнет подлинно конституционное общество. Вебер предсказывал и нынешний конфликт между народами, массами и бюрократией, потому что, по версии Вебера, первая революция в России завершилась победой бюрократии. Вебер помогает осмыслить попытки сохранить идеи архаического аграрного коммунизма, понять живучесть принятых в народе идей равенства, отсутствия эксплуатации человека человеком и социальной защищённости, ростки свободного предпринимательства, которые душатся на вполне «законных» основаниях…