Так, при исходных условиях было бы трудно избежать появления коррумпированного и «слабого» государства, но масштабы и глубина политической коррупции, административной раздробленности и криминализации, а также «виртуальной экономики» 1998 года [Gaddy, Ickes 1998], были результатами политического выбора, сделанного в 1992–1995 годах, который включал в себя особый подход к макроэкономической стабилизации, принятый в январе 1992 года, программу «залоговых аукционов» 1995 года и растущие со временем поощрение крупномасштабных хищений государственного имущества или терпимость к ним.

Аналогичным образом хрупкость демократических институтов могла быть результатом «двоевластия», заложенного в действовавшей в 1991 году конституции, и эта хрупкость могла усугубиться достигшей значительного масштаба дезориентацией и политическими конфликтами, вызванными потерей Россией своей имперской и глобальной политической роли. Тем не менее сохраняющийся тупик в отношениях между исполнительной и законодательной властью, снижение влияния демократических сил и создание сильной президентской власти были результатом выбора, сделанного в отношении партийного и государственного строительства осенью 1991 года (и вновь – осенью 1995 года), а также выбора в отношении конституционного устройства в 1993–1994 годах.

Ограниченное соблюдение «верховенства закона» и точечная защита населения от физической уязвимости могут быть присущи начальным этапам любого переходного периода после распада государства, особенно в обществе, в котором и предложение, и спрос на верховенство закона оставались настолько низкими[446]. Но незначительный прогресс в создании правовых и судебных институтов и в реформе правоохранительных органов стал результатом решений, принятых в 1992 году, и стабильной недооценки важности развития правовых институтов.

Упорное отрицание решений центральной власти руководством Чечни было бы проклятием для любого кремлевского руководителя. Хоть это и так, издержки и последствия чеченской войны стали результатом политического выбора, сделанного Ельциным в 1994–1995 годах и осенью 1999 года.

Зависимость от международной помощи была бы неизбежной для любого российского правительства, но готовность с легкостью принять рецепты Международного валютного фонда явилась решением Ельцина и его кабинета, а коррупционное использование этих средств – результатом внутренних обстоятельств, над которыми они имели некоторый контроль. Учитывая опасения в западных столицах перед «потерей России», вряд ли стоит утверждать, что богатые демократии бросили бы Россию на произвол судьбы, если бы Москва приняла другую стратегию экономической стабилизации, маркетизации и приватизации.