В начале 1918 года эта понятийная конструкция стала одним из главных предметов экспорта революции. Дипломаты Центральных держав цинично ухватились за нее как за способ использовать лозунг большевиков в качестве цемента для укрепления своих военных задач, придя к такому решению еще до начала мирных переговоров [Chernev 2011: 372]. 12 (25) декабря 1917 года министр иностранных дел Австрии граф Оттокар Чернин открыто заявил о приверженности этой идее от имени Центральных держав, «узаконив» право на самоопределение «везде, где это практически реализуемо» [Scott 1921: 222]. В более широком смысле переговоры в Брест-Литовске вынудили и другие воюющие стороны заявить о своих целях. 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года) Ллойд-Джордж объявил, что самоопределение было одной из военных задач Британии, а Вильсон открыто поддержал переговорную позицию большевиков в речи от 26 декабря 1917 года (8 января 1918 года), где выдвинул свои «14 пунктов» [Scott 1921: 233, 234]. На переговорах в Брест-Литовске доминировала риторика самоопределения. Даже в самый напряженный момент, для немецкой делегации генерал Гофман обрушился на Троцкого и советскую делегацию за использование этой риторики, обвинив их в «безжалостном подавлении всех, кто думает иначе», и не только в России, но и в Украине и Белоруссии. Он также посетовал, что распространение большевистской пропаганды среди немецких рабочих и солдат – это нарушение права Германии действовать без иностранного вмешательства [Wheeler-Bennett 1939: 162]. Когда прибыла украинская делегация, Троцкому стало очень сложно протестовать против ее участия в переговорах, и он не возражал против присутствия ее представителей до того момента, пока Рада не утратила контроль над страной. Когда Г. Я. Сокольников подписал окончательный договор, Троцкий в негодовании заявил, что этот мир «Россия вынуждена принять скрепя сердце. Это мир, который, делая вид, что освобождает приграничные области России, на самом деле превращает их в Германские Штаты и лишает права на самоопределение» [Wheeler-Bennett 1939:268]. Для всей Европы этот «карфагенский мир» стал новой статьей в обвинительном акте против германского милитаризма, а защита идеи самоопределения – основой дебатов о военных задачах и мире на весь оставшийся период войны [Chernev 2011: 383].

Однако, как ясно из этой главы, совмещение идеалов национального самоопределения и мира никогда не имели особого смысла, и уж точно не в Восточной Европе времен войны, где боевые действия отличались частой переменой обстановки и жестокостью. Из другой работы Ленина, написанной после 1915 года, становится ясно, что он ожидал, что империалистическая война окончится только с началом гражданской войны [Ленин 1951, 21: 286]. Именно это логическое следствие применения такого инструмента, как национальное самоопределение – не мир, возникающий в горниле войны, но сдвиг от войны между государствами к войне внутри страны. Такие гражданские войны, особенно в период деколонизации, редко носят локальный или ограниченный характер. Напротив, внешние силы оказывают воздействие как на политические баталии за определение «наций», так и на военные конфликты вокруг этих баталий. Уже в ноябре 1917 года Центральные державы подготовили почву для прогерманских деклараций о «самоопределении» таких территорий, как Эстония, где была запущена пропагандистская кампания с валом петиций в поддержку идеи о том, что Эстония мечтает о своей аннексии Рейхом [Arens 1994: 312-317]. В военной области немцы вели против большевиков «войну чужими руками» за Украину почти весь 1918 год. Большевики в Петрограде подписали мирный договор, однако харьковский филиал партии продолжал военные действия. Украинская Народная Республика, заключившая сделку с Центральными державами, в апреле была ими бесцеремонно отброшена в сторону, когда немцы назначили гетманом П. П. Скоропадского [Yekelchyk 2007: 73-76]. На этих землях произошел плавный переход от мировой войны к гражданской. Даже военная форма не поменялась. Действительно, как показало восстание в Туркестане, о котором мы писали в главе 5, в период революционных событий грань между двумя войнами была размыта.