Насилие имело мощную идеологическую составляющую. Как я отмечал в других работах, насилие играло центральную роль как в представлениях образа нации, так и в связанных с ним гражданских практиках [Sanborn 2003]. В этой книге я сделал упор на другой идеологический аспект насилия: зверства и дебаты вокруг них. Во введении мы видели, как истоки Первой мировой, коренившиеся в антиколониальных конфликтах на Балканах, привели к тому, что проблема зверств стала центром дискуссии о смысле войны. Германия и Австрия вступили в войну, называя сербов жестокими дикарями. После того как Калиш был разграблен, а Бельгия разгромлена чуть ли не основания, Антанта с готовностью выступила с определением войны как битвы за цивилизацию и против немецкого варварства. Эти дебаты были явно связаны с довоенными дискуссиями на тему колониализма, которые оправдывали покорение и оккупацию зарубежных территорий, если это совершалось во имя современной цивилизации. Одновременно народилась новая волна дискуссий о колониализме, в рамках которой подавление прав человека толковалось как нарушение международного законодательства. Нежелание Германии присоединиться к другим великим державам в создании и кодификации порядка ведения вооруженных конфликтов и обращения с гражданским населением позволило многим европейцам, включая самих германских политиков, предполагать, что немецкие войска вряд ли будут последовательно придерживаться «цивилизованных норм», как только в воздухе засвистят пули [Hull 2005: 128-129].

Этот весомый, но зачастую непоследовательный набор заявлений о приверженности целям «цивилизации» поставил царскую Россию в неудобное и двойственное положение. С одной стороны, Россию долгое время считали самой отсталой и варварской из великих держав, землей полувосточной жестокости и деспотизма, где казаки сыскали дурную славу по всему континенту за свои зверства по отношению как к солдатам, так и к мирному населению противника. Россия была покровителем балканских славян, чьи кровавые деяния переполняли колонки новостей в 1912 и 1913 годах и которые продолжили традицию политических убийств, застрелив Франца-Фердинанда. С другой стороны, российское Министерство иностранных дел и связанные с ним идеологи права продвигали развитие международного права[488]. Социальные и культурные элиты России были хорошо известны и пользовались уважением, однако их мышление считалось экзотичным и нестандартным [Ekstein 1989]. Помимо этого, они заключили и соблюдали союз с теми самыми представителями Франции и Англии, чьего одобрения они искали. Для России война велась не только за абстрактную цивилизацию, но и за признание ее полноправным участником цивилизованного мира. Вопрос кровавых бесчинств, таким образом, в российском политическом контексте имел особое значение.