В целом, однако, коллапс экономики продолжался, о чем свидетельствовали длинные хлебные очереди и отсутствие других основных потребительских товаров в конце 1916 – начале 1917 года. Российские чиновники, ведавшие экономикой, не могли должным образом решить проблему дефицита ни на бумаге, ни на практике. В конце 1916 года они разработали планы реквизиции зерна, но не смогли решить вопрос о том, как использовать принуждение для реализации этой политики, что замедлило ее претворение в жизнь и в результате окончилось неудачей [Holquist 2002:42]. С февраля 1917 года в Петрограде было решено ввести карточки, но это привело к запасанию впрок, еще большей нехватке и, в итоге, к уличным протестам, которые вылились в Февральскую революцию. Революция успешно справилась с задачей отречения императора от престола, но только обострила экономические проблемы. «Ставкаисты» по большому счету лишились доверия (хотя и сохранили некоторые свои предрассудки). Однако возникновение двоевластия Временного правительства и Петросовета сделало практически невозможной выработку последовательной экономической политики, поскольку эти органы власти имели абсолютно разные идеи по поводу политической экономии и мер, необходимых для возрождения процветания страны. В результате ситуация стала не просто плохой, а очень плохой. Накануне 1918 года и позднее, до конца Гражданской войны, белые, красные и военные диктаторы не преуспели в деле создания условий государственной поддержки и личной безопасности, необходимых для становления жизнеспособных экономических институтов. Люди страдали от голода и холода, слабели, начинали болеть и умирали. С каждым месяцем число пациентов в больницах росло, набирали силу эпидемии[494]. Летом 1918 года такие города, как Ярославль, охватила холера. К октябрю масштабная эпидемия гриппа поразила не только жителей городов Золотого кольца, например Рыбинск, но и советских вождей в Кремле[495]. Многие не успевали оправиться от одной болезни, как их поражала новая [Владимирцева 1994: 64]. Города пустели, а деревня пыталась выживать за счет собственных ресурсов. Коллапс имперской экономики глубоко затронул российское общество.

Экономика стала главным аспектом социальной катастрофы во время войны. Это же может быть отнесено и к отрыву от корней миллионов россиян. Миграция населения как таковая необязательно является источником социальной нестабильности. На самом деле миграция часто укрепляет социальные связи между мигрантами, и здоровые социумы внедряют институты, способствующие привлечению новых граждан и отъезду временных или постоянных эмигрантов. Однако в России военного времени эти потоки переселенцев были одновременно и результатом, и причиной насильственного разрыва связей. И снова речь идет о процессах, начавшихся в первый год войны. Миллионы резервистов переместились на фронт, установив непростые отношения с колонизованными общинами, среди которых теперь находились. Вскоре шпиономания и развитие нездоровой формы этнической политики привело к массовым переселениям. Некоторых жителей арестовали и депортировали, другие бежали, когда всякая надежда на безопасность исчезла. Сперва десятки, а затем и сотни тысяч людей, многие из них евреи, двинулись на восток. В 1915 году военное поражение и армейская политика выжженной земли существенно расширили масштабы этих переселений. Миллионы людей разных национальностей оказались на дорогах и железнодорожных путях. Даже здоровое функционирующее государство с самыми лучшими намерениями не могло бы эффективным образом справиться с этими людскими потоками. Людям нужна была пища, крыша над головой, работа, возможность сохранить свои культурные устои и успешно влиться в сообщества, где они оказывались. Несмотря на усилия волонтерских организаций и поразительную добрую волю многих местных сообществ, эти беженцы испытывали страдания. Одновременно с этим города и селения, ставшие их домом, теперь тоже менялись, и не всегда к лучшему. Имперская экономика была подорвана, и доброжелательность местных сообществ по отношению к лишним ртам, которые надо было кормить, испарилась [Gatrell 1999: 179].