Несмотря на эти неудачи, консервативные мыслители внесли существенный вклад в русскую культуру. Во-первых, они способствовали развитию гражданского общества, привлекая внимание публики – через ростопчинские памфлеты, «Русский вестник» Глинки, «Беседу любителей русского слова» или Библейское общество – к общественным вопросам. Во-вторых, они проповедовали более гуманное отношение к крестьянству. Шишков считал крестьянскую культуру противоядием от вредного воздействия вестернизации[543], Глинка воспевал в 1812 году единение классов, Стурдза выступал за отмену крепостного права и распространение всеобщей грамотности. И наконец, они пробуждали в русских людях чувство национальной идентичности: Глинка и Карамзин знакомили их с историей допетровской Руси, Шишков раскрывал перед ними ценность славянского наследия, а Стурдза протягивал нити ко всему православному миру.

Все эти усилия, вместе взятые, способствовали коренному изменению направления российской общественной мысли. Стимул к вестернизации, достигший пика в 1801–1815 годы, стал ослабевать. Подобно тому как искусственное насыщение русской речи старославянизмами, принятое в XVIII веке, было объявлено Шишковым стародавней традицией, также и европейское «регулярное» государство, представавшее как образец в конце XVIII века, стало рассматриваться как неотъемлемая русская особенность при Николае I, а затем и при Александре III и Николае II. В интеллектуальной сфере привилось консервативное понятие русской исключительности, которое коренилось в представлении Карамзина о ценности самодержавия, идеях Шишкова о славянской идентичности и православной вере Стурдзы[544].

Все это предвосхищало лозунг «Православие, самодержавие, народность», сформулированный Уваровым в эпоху Николая I. Однако значение самих этих понятий к этому времени изменилось. Если для Карамзина самодержавие было краеугольным камнем традиционного общества, управляемого дворянством, то Уваров считал основной опорой государства реформаторскую бюрократию. Шишков хотел, чтобы Россия вернулась к своим культурным и духовным корням, а Уваров надеялся, что стабильность империи обеспечит модернизированная русская культура[545]. Православие было для Стурдзы словом Божьим, Уваров же видел в нем лишь средство сплочения общества. Консерватизм Александровской эпохи отличался от николаевской «официальной народности» тем, что он не уделял особого внимания интересам государства. Это обеспечивало цельность его теории, но не позволяло увязать теорию с практикой, потому что, ратуя за духовное обновление общества, консерваторы не заботились о том, кто и каким образом будет это обновление осуществлять. В противоположность им, Николай I с Уваровым соединили стремление к модернизации с упором на национализм и придали этому начинанию государственно-авторитарный уклон. Это сделало «теорию официальной народности» более эффективной и политически жизнеспособной, чем предыдущие подобные попытки, но достигнуто это было ценой подавления гражданских прав и свобод и принесения интеллектуальной целостности и моральных принципов в жертву требованиям момента.