Макеева: Но все же к любой аномальной ситуации за столько лет привыкаешь и начинаешь мыслить соответствующим образом.
Макеева:Ильвес: Да, но потом другие двадцать лет ты живешь нормально.
Ильвес:Макеева: В этом и состоял мой вопрос. Как вы этот процесс пережили? Это было сложно?
Макеева:Ильвес: Просто вещи, которые казались приемлемыми в 1991 году, перестали таковыми казаться. К 2014 году сложно даже поверить в то, как все было устроено — даже в первые годы независимости. Перемены происходят медленно, но главное — это, что мы не застреваем, человек развивается, люди меняются.
Ильвес:Макеева: Бабушку, которая вас вырастила, звали Александра Чистоганова, а ваша мама родилась в Ленинграде, не так ли? А потом перед Второй мировой ваша семья уехала в Европу. Вы упоминали, что в детстве говорили на эстонском с сильным русским акцентом, как я, например. Как сейчас у вас обстоят дела с русским языком?
Макеева:Ильвес: Не очень хорошо, к сожалению. Я знал только базовые вещи, и, поскольку я рос в другой языковой среде, со мной остался только эстонский язык.
Ильвес:НО ЛЮДИ ГОВОРЯТ, ЧТО ПО МНЕ СРАЗУ ВИДНО, ЧТО Я ТОЧНО РУССКИЙ, ПОТОМУ ЧТО Я ГОРАЗДО ЭМОЦИОНАЛЬНЕЕ СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОГО ЭСТОНЦА.
НО ЛЮДИ ГОВОРЯТ, ЧТО ПО МНЕ СРАЗУ ВИДНО, ЧТО Я ТОЧНО РУССКИЙ, ПОТОМУ ЧТО Я ГОРАЗДО ЭМОЦИОНАЛЬНЕЕ СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОГО ЭСТОНЦА.Макеева: Вы сейчас чувствуете связь с русской культурой?
Макеева:Ильвес: Вероятно, я знаю больше о Владимире Набокове, нежели 99 % процентов населения России. Я прочел каждое слово, им написанное, как минимум один раз. Однажды я давал большое интервью про Набокова для одного академического журнала.
Ильвес:Макеева: Он русский писатель или американский?