— В ванной. — А у самой мысль прежде всего о пленке.

Мужчины ворвались в ванную.

— Сеньора, одежду вашего мужа.

Когда муж оделся, его сразу же под пистолетом увели, он только успел сказать:

— Это какое-то недоразумение. Разберутся и отпустят.

И опять мысли не о себе, не о детях, не о муже, а о пленке. Она лежала в спальне в бельевом шкафу, можно сказать, на виду, ведь мы собирались ее сейчас обрабатывать.

Когда мужа увели, я бросилась в спальню. В столовой остался один аргентинец. Он крикнул уходившим:

— А с этими что делать?

— Забирай всех!

Он стал барабанить в дверь, в это время я оделась сама, одела детей, пленку спрятала в нательное белье. Единственное, что меня поддерживало, это то, что дети не испугались и никак не реагировали на происходящее. Ну, девятимесячная девочка — понятно, но и шестилетняя смотрела на все без испуга, скорее с любопытством.

Нас посадили в машину и отвезли в полицейский участок. Полицейские относились без злобы, даже с некоторой долей симпатии. Один дал чайник, чтобы вскипятить детям молоко. Я ему жестом показываю: «Помоги, мол, выбраться отсюда, заплачу долларами». Он мне в ответ тоже жестом: «Вы убежите, а меня потом повесят».

Слышны были какие-то крики, женские вопли, плач ребенка — девочки. Муж тоже слышал эти звуки, подозревал, что это нас мучают.

Потом мы решили, что это была, скорее всего, запись на пленке, с целью психологического воздействия на него.

Да, кстати о пленке. Я попросилась в туалет, но поняла, что пленку в унитаз выбросить не удастся. Начнут обыскивать — обнаружат. Я нашла выход: в туалете стояло грязное ведро с мусором. В этот мусор я и засунула пленку, с ним ее и выбросили. Уже позже меня расспрашивали о пленке, но я сказала, что ничего не знаю, они удивлялись, так как дома все обыскали.

В полицейском участке допрашивали, но довольно корректно:

— Что здесь делаете? Что имеете против нашей страны?

Тянули время, чувствовалось, что шел допрос мужа и ждут его окончания.

— Отвечайте, мы все знаем, даже фамилию. Говорите, а то хуже будет.

— Если будете пытать, я во всем признаюсь, скажу и что было, и чего не было. Так что не имеет смысла.

Меня с детьми увезли в женскую тюрьму, посадили сначала вместе с преступницами, проститутками. Они жалели детей. Потом перевели. Помню белую комнату, все белое — пол, потолок, стены, кровати, яркий свет стосвечевой лампы. Попросилась погулять с детьми. Нас вывели в крошечный дворик, все таращили на нас глаза: и надзирательница, и заключенные.