Для какой-то (весьма значительной!) части людей этого было достаточно, советская метафизика удовлетворяла и ум, и эмоциональную сферу («…чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела»  – Маяковский). Таким было светское, советское утешение. А для другой части предпочтительной оставалась вековая религиозная доктрина. Третьим было (и остается) все равно…

Я себя отношу к первой – «удовлетворенной»  – части. Но не могу не считать, что о «неудовлетворенной» части общества надо думать и заботиться. Надо принять их страхи – страхи-то настоящие!  – и дать людям утешение. Повторю: утешение может быть и светским, и безбожным, его надо и развивать, и распространять, формировать его в словах и образах своего времени. Но при этом религиозное утешение – то, которое дают все вероучения,  – никуда не денется еще очень-очень долго. С точки зрения практической, жизненной психологии оно эффективно. И я не призываю с ним бороться. Мой атеизм – гибкий и человечный. Перефразирую одно известное выражение и скажу так: не человек для атеизма, а атеизм для человека.

В этой связи надо сказать особые слова и отдельное спасибо религии и церкви, несущей на себе эту ношу столетиями, тысячелетиями. Пришло время (я имею в виду пространство этой книги) поговорить о религии не просто позитивно, а с восхищением и благодарностью. Я их критиковал нещадно, но надо быть честным: у  религии есть утешительная функция, роль и инструментарий. Возможно ли утешение без религии и церкви? Да. Возможно. Я немало об этом знаю и немало в этом отношении умею. Но то самое бессмертие души, которое я решительно критиковал с научных позиций, оказывается спасительной идеей, помогающей очень многим людям обрести и смысл жизни и надежду. Жить с верой в бессмертие души легче, чем без нее. И я никого не призываю к бескомпромиссному отказу от представлений о душе и ее возможном отдельном от тела существовании после смерти. Эти размышления утешительны и тем самым оправданны. Противоречивы ли мои взгляды? Да, разумеется. Но я осознаю эту противоречивость, и это меняет дело. На физические вопросы я отвечаю «физически», на метафизические – метафизически. Я высокоадаптивен и хорошо оснащен. Бывают состояния, в которых между правдой и счастьем я выбираю счастье, утешение и душевный покой. Да, таково мое мировоззрение – синкретическое, гибкое; такова моя картина мира – изменчивая и многоцветная.

На протяжении всей этой книги я то там, то сям критикую и религии, и церкви, и их мировоззренческий базис. Но я при этом вовсе не богоборец и – тем более – не религиеборец. Антиклерикал – пожалуй, да. Но я соглашаюсь с тем, что нечто под названием «религиозное чувство»  – естественное явление. Оно возникает практически у каждого человека. У кого-то чаще, у кого-то реже. И не надо ему противиться! Это хорошее в своей природной основе чувство, это реакция нашего сознания на внешний мир, это наш эмоциональный зонд и эмоциональный щит, с помощью которого мы «ощупываем» окружающий мир и находим средства справляться с идущими от него на нас лучами неизвестного. Мы его вопрошаем! И мы же за него – неизвестное – даем ответ.