Как и следовало ожидать, эта «вещь» определенно и стопроцентно подходит под определение ресурса.

Вот его критерии, которые мы уже обсудили: возобновляемость (то есть способность ресурса к воспроизводству), уникальность (по существу, конкурентоспособность), интегрированность (как его необходимость, наличие потребности в нём), влиятельность (то есть эффективность его действия) и, наконец, неотчуждаемость (тождественная персонифицированности). А теперь вспоминаем Уоррена Баффета… Да, я имею в виду именно интеллектуальную функцию, для понимания которой без знания нейропсихологии, психологии поведения и культурно-исторической психологии, конечно, не обойтись (вот тут и появляется «доктор Курпатов»).

Интеллектуальная функция обладает способностью к воспроизводству (по крайней мере, пока её хронотоп не закроют биологическая смерть или старик Альцгеймер), конкурентоспособна (если, конечно, она достаточно высока и нетривиальна по форме), необходима для решения задач и, безусловно, эффективна в их решении (как тут без неё?). Наконец, она совершенно неотчуждаема, ведь даже если искусственный интеллект в обозримом будущем и достигнет уровня человеческого (что вполне вероятно), это будет среднестатистический искусственный интеллект, а не интеллект, например, Эйнштейна или Витгенштейна.

Что ж, теперь, когда карты открыты и брошены на стол, я должен рассказать о том, что это за «тройка, семёрка, туз».

«Тройка»

«Тройка»

С упомянутым Эйнштейном однажды случился такой анекдот… Некая журналистка (не знаю, была ли она в розовой кофточке) спросила мэтра — есть ли у него специальный блокнот, в который он записывает свои гениальные мысли? «Милочка, — ответствовал ей Альберт Германович, — гениальные мысли приходят мне в голову так редко, что их нетрудно и запомнить». Полагаю, присутствующая при этом памятном событии публика, приняв этот очередной эйнштейновский каламбур за очередную его «гениальную мысль», грохнула восторженным хохотом. Но вряд ли Эйнштейн шутил, хотя и сформулировал свой ответ в свойственной ему афористичной манере.

Дело в том, что мысль мысли рознь. Спорить с Нильсом Бором о состоятельности копенгагенской модели — это мыслительный процесс, но и думать о том, не слишком ли короткую юбку надела сегодня Эльза, — тоже. Мы мыслим постоянно, даже во сне, наблюдая собственные сны. То есть даже утрата сознания (а во сне мы неизбежно его утрачиваем) не мешает нашему мозгу производить те или иные мыслительные операции. Кроме того, подобным образом «мыслит» и знаменитая машина знаменитого же Алана Тьюринга — просто переставляя с места на место кванты имеющейся у неё информации. Но при всём уважении к невероятной вычислительной мощи тьюринговской машины я не верю в её способность к созданию специальной или общей теории относительности (даже если у неё это получится, она своего открытия не заметит и монотонно продолжит вычисления дальше), однако не считать её действия мыслительными тоже вроде как нельзя — считает же. Таким образом, сам термин «мышление» давненько растёкся по древу и, к сожалению, никуда не годится. Ровно то же самое случилось и с понятием «интеллект», и с категорией «сознание» (об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз).