Даже такой крайне правый историк русского офицерства, приводящий многочисленные факты насилия над ним, как Волков отмечает: «Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой — именно здесь в первой половине 1918 года офицерам было находиться наиболее опасно»[1541].

«После революции 25 октября 1917 г. мы не закрыли даже буржуазных газет и о терроре, — подчеркивал Ленин, — не было речи…»[1542]. «Как ни странно это звучит сейчас, весной 1918 г. в красном Петрограде не только выходила кадетская «Речь», — подтверждал управляющий деникинскими отделами Законов и Пропаганды, видный кадет К. Соколов, — но и беспрепятственно устраивались кадетские собрания, на которых публично дебатировались брестские соглашения и германская «ориентация»»[1543]. «Странно вспоминать, — подтверждал член ЦК партии меньшевиков Д. Далин, — что первые 5–6 месяцев Советской власти продолжала выходить оппозиционная печать, не только социалистическая, но и откровенно буржуазная… На собраниях выступали все, кто хотел, почти не рискуя попасть в ЧК. «Советский строй» существовал, но без террора»[1544].

«Жизнь членов оппозиции в большевистской России была пока вне опасности (убийство Шингарева и Ф. Кокошкина в январе 1918 г. можно считать исключением)…, — подтверждает американский историк Кенез, — Репрессии еще не начинались: в конце апреля 1918 г. в Петрограде было лишь 38 политических заключенных». «Правительство, — приходил к выводу Кенез, — просто не считало, что необходимы более жестокие действия»[1545]. Мельгунов говоря о том, как вели себя большевики по отношению к оппозиции в первые месяцы Советской власти, вовсе не находил в них врожденной склонности к террору: «Память не зафиксировала ничего трагического в эти первые месяцы властвования большевиков… Наша комиссия (тайно готовившая антисоветские заговоры — Авт.) собиралась почти открыто»[1546].

Эту особенность — отсутствие красного террора до осени 1918 г. отмечал и ненавидевший большевиков французский дипломат Л. Робиен: «Большевики становятся жестокими, они сильно изменились за последние две недели. Боюсь, как бы в русской революции, которая до сих пор не пролила ни капли крови, не настал период террора…»[1547]. «В местностях, с самого начала твердо находящихся под контролем большевиков (Центральная Россия, Поволжье, Урал), организованный террор, — подтверждает крайне правый историк С. Волков, — развернулся в основном позже — с лета-осени 1918 года»[1548]. «Когда большевики пришли к власти, — подтверждал бежавший из Петрограда комендант Арчен, — они были утопистами, гуманистами и великодушными провидцами — сегодня они больше походят на злобных сумасшедших. Их преступное безумие дало о себе знать в начале июля (1918 г.)…»[1549].