Основной проблемой, с которой столкнулись руководители ВЧК, был вопрос кадров: «Нас так мало для этой работы, — сокрушался заместитель Дзержинского Я. Петерс, — Мы вынуждены брать любого вызвавшегося, и невозможно узнать, кто наши истинные друзья, а кто — враги. Для меня физически невозможно даже внимательно прочитать каждую бумагу, которую меня просят подписать за день. Я вынужден доверять другим, и получается так, что я не знаю, кому верить»[1654].

Для большевиков, подтверждает Грациози, «важное значение приобрело всемерное выдвижение кадров из народа, позволявшее черпать ресурсы среди масс населения, чего не хотели и не могли делать белые. Именно этим путем плебейская революция, тот первый большевизм… проникла в структуры власти и оставила на них свой отпечаток»[1655]. В результате, как отмечает историк Волков, «в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых»[1656].

Примером тому могло служить вспыхнувшее в марте 1919 г. на Волге самое крупное крестьянское «чапанное» восстание, охватившее Симбирскую и Самарскую губернии. Причина восстания, по словам П. Смидовича, заключалась в том, что власть в районах восстания «выродилась во власть коммунистов, причем весьма сомнительного качества», которые действовали помимо Советов через ЧК путем «произвола, насилия, угроз и избиений»[1657]. После этого, отмечает Павлюченков, становится ясно, почему все восстание прошло под лозунгами: «За Советскую власть», «За Октябрьскую революцию», но «Долой коммунистов!» В наказе своему делегату на мирные переговоры с властью крестьяне писали: мы «вынуждены были восстать не против советской власти, но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим, которые вместо истинных проповедей грабили и разоряли крестьянское население»[1658]. И это было не единичным, а наоборот широко распространенным явлением, например, в постановлении Реввоентрибунала по делу Минской ЧК в феврале 1920 г. указывалось на ее «бесконтрольные расстрелы, взяточничество и откровенный бандитизм»[1659]. «Можно быть разных мнений о красном терроре, — писал современник событий большевик Ольминский, — но то, что сейчас творится в провинции, — это вовсе не красный террор, а сплошная уголовщина»[1660].

Примером тому могло служить вспыхнувшее в марте 1919 г. на Волге самое крупное крестьянское «чапанное» восстание, охватившее Симбирскую и Самарскую губернии. Причина восстания, по словам П. Смидовича, заключалась в том, что власть в районах восстания «выродилась во власть коммунистов, причем весьма сомнительного качества», которые действовали помимо Советов через ЧК путем «произвола, насилия, угроз и избиений»[1657]. После этого, отмечает Павлюченков, становится ясно, почему все восстание прошло под лозунгами: «За Советскую власть», «За Октябрьскую революцию», но «Долой коммунистов!» В наказе своему делегату на мирные переговоры с властью крестьяне писали: мы «вынуждены были восстать не против советской власти, но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим, которые вместо истинных проповедей грабили и разоряли крестьянское население»[1658].