«Версия о сумасшествии Кедрова получила широкое распространение, — отмечает историк В. Голдин, — но она не соответствует действительности… Дело, думается, в другом. С начала гражданской войны Кедров оказался в самом ее пекле…, он возглавлял Особый отдел ВЧК (армейскую контрразведку)…, в качестве полпреда ВЧК выезжал в самые горячие и угрожающие места. Накапливалось ожесточение, выработалась привычка и уверенность в праве сурово карать «врагов революции»… В этом привыкании к насилию и террору заключалась великая драма и трагедия революции и людей, вершивших ее с самыми благими целями и намерениями. Этим во многом определялась и последующая история страны и судьбы людей, стоявших у истоков российской революции»[1760].

Эволюцию психологии Кедрова наглядно передают его слова, приводимые Мельгуновым, и сказанные Кедровым еще до того, как он стал «сумасшедшим»: «Я старался убедить себя в том, что подобные лица должны беспощадно уничтожаться…, тем не менее, я колебался: всю жизнь я боролся против виселиц и расстрелов. Неужели теперь нужно прибегать к тем средствам, которые раньше не достигали цели? Неужели рабоче-крестьянская власть не может обойтись без казней». При первом своем отъезде в Архангельск Кедров решительно заявлял Троцкому, что не может «никого расстрелять»[1761].

В Крыму красный террор носил тот же характер, что и в Архангельске, приобретя только гораздо большие масштабы: после взятия Крыма, офицеры прошли регистрацию, одна часть из них была амнистирована и отправлена в госпиталя и к семьям, вторая «на очень гуманных условиях» — в северные концлагеря. В местной печати даже появилось обращение амнистированных: «Мы, бывшие офицеры и чиновники армии Врангеля, получив извещение о дарованном нам помиловании, не находим слов для выражения чувств восхищения и благодарности человеколюбивому к нам отношению представителей власти и Советской Армии…»[1762].

Однако у большевиков оставался страх перед «пятой колонной», он отчетливо звучал в письме ВЧК в июне 1920 г.: «забранные в плен белогвардейские офицеры, которых насчитывается до 75 000 человек, рассеялись по всей России и представляют собой контрреволюционное бродило»… после эвакуации из Крыма «более 300 тысяч врагов советской власти, в том числе и офицеров, рассеялись по всему Югу»[1763].

Непредсказуемость этой «колонны» признавали и сами активные деятели белого движения, которые отмечали, что с конца 1919 г. оно, по словам ближайшего сподвижника Деникина К. Соколова, превратилось в «азартную игру… карточного игрока»[1764]. «Чем больше присматриваюсь, тем больше во всем вижу дух чего-то ненастоящего… Впечатление, — подтверждал колчаковский плк. Ильин, — будто собрались игроки, но ни у кого нет денег, и все играют на мелок»[1765]. Говоря о выступлении в Крыму Врангеля, митрополит Вениамин (Федченков) признавал, что «это было не только неразумно, а почти безумно»[1766]. «Отказ англичан от дальнейшей нам помощи отнимал последние надежды. Положение армии, — признавал весь авантюризм своего выступления сам Врангель, — становилось отчаянным. Но я принял решение»[1767].