Проблема заключалась в том, что борьба со спекуляцией требует не только установления соответствующих мер контроля, но и построения всеобъемлющего мобилизационного заготовительно-распределительного механизма, который не смогли создать ни царское, ни Временное правительства, у большевиков, в условиях гражданской войны, на это не было ни сил, ни времени. Поэтому спекуляция действительно нередко оставалась единственным средством, спасавшим города от голодной смерти.

Со спекуляцией непосредственно было связано и другое грозное явление, все более набиравшее силу: Г. Гинс, как и многие другие, обращал на него внимание осенью 1919 г.: «продажность советских чиновников достигла исключительных размеров. Ревизии приобрели массовых характер и обнаруживали повсюду хищения, утечку товаров… неправильное и безотчетное расходование денег. Советские газеты пестрели подобными сведениями…»[2632]. Действительно, резкое возрастание роли государства во время войны и революции, отягощенное развалом рыночной системы и товарным голодом, сопряженное с этапом разрушения старого и формированием нового государства, не могло не привести к росту злоупотреблений:

В 1920 г. ревизор Наркомата госконтроля Б. Майзель, после ревизии хозяйственных органов на Украине и в Белоруссии, докладывал: «Я спустился с коммунистических небес и увидел самую страшную действительность, угрожающую существованию Советской республики». В докладе, отмечает С. Павлюченков, перечислялись установленные факты расхищения тысяч пудов соли, сахара, сгнившего продовольствия, речь шла о целых эшелонах с медикаментами и товарами, исчезнувших в пути бесследно. «Я остановился на нескольких полураскрытых крупных злоупотреблениях, а между тем они были бесчисленны», — писал Майзель. «Но самое страшное в том, — продолжал ревизор, — что нет никакого оздоровления, что в эту тину втягиваются все больше и больше людей, не исключая и партийных»[2633].

Соблазна, подтверждал С. Мельгунов, не избегали и «идейные» коммунисты, которые «оказавшись у власти, неожиданно превращались в хороших дельцов и казнокрадов»[2634]. Не были исключением даже представители органов госбезопасности, тот же Б. Майзель сообщал, что в Екатеринославском ЧК за 20–30 тысяч рублей любой мог получить пропуск. В Харьковской ЧК почти все обыски, аресты и освобождения осуществлялись ради наживы. В Киеве… освобождали людей, товары, снова арестовывали и снова освобождали[2635].

Один из руководителей ВЧК Я. Петерс в марте 20-го жаловался Дзержинскому из Ростова, что особые отделы армий Южного фронта занимаются чем угодно, спекуляцией, обысками в городе, но только не борьбой с контрреволюцией и шпионажем[2636]. Председатель Московской ЧК С. Мессинг докладывал председателю Моссовета Л. Каменеву: «Я не вижу выхода немедленно… Дело давно приняло размеры, превышающие средства и разум ЧК. Предлагаю. Создать партийную (не ведомственную) комиссию, которая поставила бы диагноз болезни и серьезно обдумала спешные меры общей борьбы…»[2637].