Это «основополагающая статья в вероучении американской демократии вы можете назвать ее основной догмой», пояснял биограф У. Пэйджа Б. Хендрик, «Демократия — это не только система правления, а «система общества». У каждого гражданина должно быть не только избирательное право, он также должен пользоваться теми же преимуществами, что и его сосед для образования, социальных возможностей, хорошего здоровья, успеха в сельском хозяйстве, производстве, финансах, деловой и профессиональной жизни. Страна, которая наиболее успешно открыла все эти возможности каждому мальчику или девочке, исключительно по индивидуальным заслугам, была в глазах самой демократической»[3270].

Европейцы, по мнению президента США В. Вильсона, не имели представления о демократии даже в ее политическом понимании: «люди, с которыми нам придется иметь дело, — утверждал он накануне Версальской конференции, — не представляют своих собственных народов»[3271]. В ответ экс-президент США Т. Рузвельт заявлял: «наши союзники, и наши враги, и, наконец, сам Вильсон должны были бы понимать, что в настоящее время Вильсон совершенно не уполномочен говорить от имени американского народа»[3272].

«Может ли наше правительство, — задавал в 1893 г. в этой связи риторический вопрос Д. Стронг, — оставаться демократическим, а промышленность — аристократической или монархической, то есть управляемой корпорацией или промышленным королем?»[3273]

«У американской республики появилась аристократия, несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй это аристократия денежная. Или точнее, аристократия состояния, накопленного капитала…, — подтверждал в конце XIX в. норвежский писатель Кнут Гамсун, — Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает «истинным» могуществом средневековья…, она груба и жестока соответственно стольким то и стольким-то лошадиным силам экономической непоколебимости. Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке, точно так же как он не представляет себе — как бы ни была ему знакома власть денег у себя дома, — до какого неслыханного могущества может дойти эта власть там»[3274].

Вл. кн. Александр Михайлович попав в Америку, в начале ХХ века был потрясен: «Я многое понял. Я познакомился с Америкой, и это изменило мои прежние представления об империях. Раньше я упрекал своих родственников в высокомерии, но я по-настоящему узнал, что такое снобизм, лишь когда попытался усадить за один стол жителя Бруклайна из штата Массачусетс и миллионера с Пятой авеню. Раньше меня ужасала неограниченная власть человека на троне, но даже наиболее беспощадный из самодержцев, мой покойный тесть император Александр III, казался самой застенчивостью и щепетильностью по сравнению с диктаторами городка Гэри, штат Индиана»[3275].