Объективные причины кризиса были усугублены, как отмечают исследователи, дезорганизацией «вызванной массовыми репрессиями»[2200]. «Чистки» привели к тому, пояснялось в 1938 г. в письме М. Пахомова в ЦК на имя Сталина, что «атмосфера недоверия и излишняя подозрительность… суживают размах работы, тормозят инициативу и энергию работников и чрезвычайно вредно сказываются на всей работе…»[2201]

* * * * *

Репрессии явились объективной и неизбежной оборотной стороной ускоренной индустриализации в стране, которая оказалась зажатой в тисках: С одной стороны, своего прошлого — отсталой, нищей, разоренной и радикализованной мировой и гражданской войнами, полуграмотной, полуфеодальной страны, на которую давил огромный демографический навес; С другой стороны, тиски Репрессии все жестче сжимало настоящее, в виде углубляющейся Великой Депрессии и надвигающейся внешней угрозы, задававшей форсированные темпы происходившей трансформации. «Наш темп таков, — пояснял председатель Колхозцентра Г. Каминский, — что никакая литература не может угнаться за ним. Мы знаем, что для того, чтобы написать хорошую книгу, нужно очень много времени. А что это будет за книга? Пока она написана, она уже устарела. Когда ее отправили в типографию, она уже стала реакционной, а когда ее выпустили в свет, она стала чуть ли не контрреволюционной»[2202].

Осуществление ускоренной индустриализации, в этих сходящихся ограничениях, было возможно только при условии абсолютной политической стабильности, Репрессии, по своей сути, явились расплатой за экономическую и социальную отсталость страны, которая в условиях нарастания внешней угрозы, прямо и непосредственно ставила вопрос о самом существовании русской цивилизации. Вместе с тем Репрессии стали настоящей трагедией для многих миллионов людей и они не прошли бесследно. Масштабы и характер Репрессий показали, как тонка ткань человеческой цивилизации, и в долгосрочном плане привели к сужению возможностей эволюционного развития общества.

Репрессии настолько сильно повлияли на сознание и последующее развитие общества, что поставили под сомнение саму ценность достижений всей сталинской эпохи. Эти настроения наглядно проявились уже на первом послесталинском — ХХ съезде партии (1956 г.), впервые приоткрывшем данные о репрессиях.

Однако в 1930-е годы Репрессии, как отмечает американский историк Р. Терстон, почти не касались большинства населения, которое скорее поддерживало сталинский режим[2203]. Эта поддержка основывалась на невиданных индустриальных достижениях Советского Союза и на его социальной системе, которая дала возможность десяткам миллионов человек впервые почувствовать себя полноценными людьми. Именно в этой «народности» диктатуры, приходил к выводу эмигрировавший С. Дмитриевский, а «не только в штыках сила сталинского строя»[2204].