– Потом поймешь, пока давай буду понемногу учить тебя литовскому. Хорошо?

– Ладно.

Дальше всё шло по накатанной: на площадке потанцевали, в баре пива попили. Провожались. Обнимались. Без этого, сказал я, не запоминаются литовские слова. Она засмеялась, но не сопротивлялась. Первые слова были «лабас диена» – добрый день, «лабас вакарас» – добрый вечер. Вообще, как заметил, литовцы ограничиваются одним «лабас». Русские их так и зовут: «лабасы». Потом у общежития она увела меня в какую-то дальнюю беседку, укрытую зарослями высокого кустарника. Здесь и продолжили изучение языка. Я в первую очередь поинтересовался, как будет по-литовски «поцелуй меня». Она сказала, хитро взглянув, что-то вроде «побучууок». Сразу попробовал произнести. Угадал. Она сама поцеловала меня в щеку, я – в губы. И пошло-поехало. Расстались после полуночи.

Я предвидел подобный исход и заранее поинтересовался у Олега, открыт ли вход в санаторий в подобных случаях. Он сказал, что вход закрыт, но одно окно с задней стороны, второе от угла, всегда отперто, нужно только поднажать снизу. Так и сделал. Подтянулся, перевалился через подоконник и как ни в чем не бывало пошел к лестнице. Повезло. Никому из сотрудников не попался.

Алдоне повезло меньше. Общежитие оказалось закрытым, включая и потайные входы. Пошла к подружкам, снимавшим комнату. Долго не могла, по её выражению, «доцарапаться». Доцарапавшись, проспала и не могла подняться, пока подружки не вылили стакан воды на голову. Вскочила. Кое-как прибралась – и на работу.

Впереди у нас выходной. Я попросил её сводить в местную достопримечательность – музей Чюрлёниса. Уговаривать не пришлось, ибо Чюрлёнис для литовцев, как для нас Пушкин! А возможно, и больше, ибо за Александром Сергеевичем целый ряд фигур в русской культуре не менее титанических. А Миколоюс Констант – и первый признанный миром художник, и первый серьезный композитор, и даже в чем-то первый литератор. Но главное, по широте охвата и таланта равного ему у них нет, и, похоже, не предвидится. Да, был великий Межелайтис, но только поэт, был мирового уровня Банионис, но только театрал. А Чюрленис… – одним словом, всё.

Музей на краю городка, создан только что. Скромность предельная и во всем. Вспоминается нечто дощатое, голубенькое, наподобие послевоенных пивных или позднее – финских щитовых домиков. Впрочем, может, и подводит память. Внутри, насколько помню, голые стены с картинами. Не знаю уж, оригиналы или копии. Картины, вероятно, на картоне, потому что подсвечиваются изнутри. В результате скромные, размытые цветовые гаммы начинают если не сиять, то гореть. Восприятие усиливается одновременно звучащей музыкой Чюрлениса.