Отправил заказное письмо Белов мне 23 апреля 2007 года, а получил я его 26 апреля. В нем лежали две тоненькие брошюрки с рассказами о домашних питомцах вологодской пенсионерки Валентины Павловны Пантюшиной. На одной из них было послание Белову: «Дорогой Василий Иванович! Я Вас век помнить буду. Живите дольше, как Вы и мне пожелали. С превеликим уважением и любовью. Автор. 22.04.07. п. Кадуй». Эта надпись еще раз свидетельствовала о том, какие тесные и доброжелательные отношения складывались между писателем и его земляками, как он помогал им в трудные времена превозмогать невзгоды и заниматься творчеством.
Журнал «Слово» в то время прекратил свое существование. Пал жертвой финансовых затруднений. А другой журнал «Человек и природа» («Свет»), несмотря на кончину ее редактора, моего большого друга Владимира Захаренкова, все-таки выжил. Его вытащила из разных житейских передряг сотрудница журнала, подвижница Надежда Французова. Ей я и передал рассказы Валентины Пантюшиной.
После выхода моей книги «Хранитель русского лада» журнал «Природа и человек» перепечатал из нее серию очерков и дал к ним прекрасные фотографии Василия Белова. Я выслал эти журналы Василию Ивановичу, и он не преминул позвонить и сказать мне:
– Да, много мы с тобой, Толя, повидали, попутешествовали…
– Разве это много, Василий Иванович?! Вон Федор Конюхов весь мир облетел, все океаны покорил, на все горы взобрался…
– А мы зато помолились на родине Сергия Радонежского. У Гречухина в Мышкине почаевничали… Хотя ты прав, русскому человеку мало Мышкина и Борисоглеба, ему подавай весь мир.
– Может, и так. Только для меня Борисоглеб есть весь мир, а для Вас, уверен, весь мир умещается в одну Тимониху.
– Это ты хорошо сказал.
Вскоре после нашего разговора Белов прислал мне толстую-претолстую книгу-энциклопедию Михаила Сурова под названием «Белов. Штрихи Великой Жизни». Прочитав этот грандиозный биографический труд, я понял, что не сказал Василию Ивановичу главного, что весь мир вместился в его чистую душу. А еще поселилась там вся боль нашей русской деревни. Я сказал эти слова на юбилее, будто добавил к незавершенной беседе, и мне показалось, что Василий Иванович догадался, о чем идет речь.
Письмо сто тридцать шестое
Письмо сто тридцать шестое