— Николай Афанасьевич, — сказал я, — чем вы зарабатывали себе на хлеб? На какие средства жили?

— Когда?

— Ну все это время... Не торговлей же препаратом существовали?

— Нет. Жена кормила.

— Ну а еще раньше? Уйдя из института?

— Фельдшером был.

— Вот и прекрасно, — обрадовался я. — Отличное занятие. Надо вам найти место фельдшера. Завтра же я позвоню в горздрав.

Рукавицын засмеялся зло и почему-то покровительственно.

— Зачем? — спросил он.

— Не понимаю?

— Зачем фельдшером? Сяду с шапкой у паперти. Небось люди прокормят Рукавицына, не дадут помереть с голоду. Как считаете?

Меня поразила неожиданная ненависть в его голосе.

— Что с вами? — спросил я.

— Вчера еще всем был нужен Рукавицын. Прокурору, артисту, вам... А сегодня — иди ставь клизмы трудящимся?

— Николай Афанасьевич, — сказал я, — в чем дело? Вас обидело мое предложение устроиться фельдшером? Что же в этом обидного?

Он повернулся ко мне.

— Правду сказать? — спросил он.

— Какую правду?

— Настоящую правду сказать?

— Не понимаю, Николай Афанасьевич.