Вообще, сегодняшние оценки событий марта 1968 г. как одного из переломных этапов якобы постоянного противостояния польской интеллигенции (особенно ее молодежной части) так называемой народной власти, переросшего в общенациональную борьбу с коммунизмом, не соответствуют действительности. Протест либерально-демократической интеллигенции, на мой взгляд, был тогда слабым, непоследовательным и имел скорее кабинетный, а не выраженный политический характер. Студенческую же молодежь, которая выступала с ясными, но не очень популярными в обществе лозунгами, быстро усмирили. Уличные протесты приобретали больший размах только в тех случаях, когда к студентам присоединялись группы плебейской молодежи, выдвигавшие, однако, иные и даже противоположные студенческим лозунги. По-видимому, и инициировали выступления этих разных молодежных сообществ разные силы. Более того, среди интеллигенции возникло тогда относительно многочисленное, явно антидемократическое и ксенофобское движение. Все указанные течения не были изолированными друг от друга, а отражали вынесенные на публику внутрипартийные политические игры, которые вели готовившиеся к борьбе за лидерство в ПОРП разные группы. Характерной чертой этого, прежде глубоко закамуфлированного, противостояния было то, что принимавшие в нем участие политические течения, несмотря на имевшиеся противоречия, взаимно дополняли и подгоняли друг друга, стремясь к общей цели – ослабить влияние Гомулки и принудить его к выгодным для себя структурным и кадровым изменениям. Все это происходило на фоне осложнения международной обстановки. Гомулка был вынужден отвечать на исключительно трудные внешнеполитические вызовы в ситуации, когда его позиции внутри страны ослабевали. Когда позднее в одной из бесед Клишко спросил меня, как я оцениваю уже шедшие на спад события, я ответил, что их политический смысл можно определить как провокацию внутри провокации. Столкнулись две не терпевшие друг друга группировки: одна полагала, что у нее слишком мало власти и привилегий, а другая была недовольна отстранением ее от власти. При этом обе двигались к одной цели – подорвать лидерство Гомулки. Все остальное – это пена для манипуляций и маскировки инспираторов и их подлинных намерений. Клишко ничего не ответил, но, по-видимому, передал мои оценки «Веславу», который по прошествии некоторого времени напомнил мне о них.

Я включил эти, оторванные от широкого контекста, сюжеты марта 1968 г. в воспоминания о Гомулке прежде всего потому, что события этого необычного месяца оказали воздействие на «Веслава»: изменили его оценки внутриполитической ситуации в стране и замыслы, которые он хотел осуществить на практике, в том числе во внешней и кадровой политике. Наверное, только в это время Гомулка осознал, что в партии нарастает фронда его лидерству, не только включавшая отдельных функционеров или их небольшие изолированные группы, но и проникавшая в партийные ряды и влиявшая на настроения всего общества. Это объясняет принятие им таких решений в кадровой политике, которыми ранее Гомулка пренебрегал. Прежде всего были приостановлены чистки, проведены под его руководством персональные кадровые изменения на самом высшем уровне. Поскольку эти вопросы известны (правда, их не всегда добросовестно излагают), я не буду на них специально останавливаться. Обращу внимание лишь на то, что именно тогда Гомулка правильно угадал в Гереке своего главного политического конкурента и радикально поменял свое отношение к нему. Прежде он видел в Гереке своего потенциального преемника. Подтверждением может служить тот факт, что Герек был единственным не входившим в «руководящую тройку» функционером, которого Гомулка глубже вводил в круг вопросов, касавшихся отношений с СССР, и регулярно включал в состав польских делегаций, выезжавших в Советский Союз на разного рода торжества и официальные встречи (Герек был на XXIII съезде КПСС, на торжествах по случаю 50-летия Октябрьской революции и пр.). После марта 1968 г. Герек перестал участвовать в мероприятиях, касавшихся польско-советских отношений. Более того, Гомулка намеревался оторвать Герека от его опоры в Силезии и перевести в Варшаву. В качестве своего преемника он, по-видимому, тогда наметил Станислава Кочёлека[697], методично готовя его к выполнению высших функций в государстве.