Интересно, чем это все кончится. На краю пропасти стоим, опасность смертельная. Разве что вот кривая вывезет.

Л. А. Бызов, 22 марта

Л. А. Бызов, 22 марта

Кажется, я перестаю быть оптимистом. Не будь войны, все было бы хорошо. Но война, война… Армия, несомненно, дезорганизуется, времени мало, скоро немцы пойдут в наступление, если только у них не случится революции. Ведь, конечно, должна же она случиться.

Сегодня какие-то прохвосты подбросили на батарею записку, написанную безграмотно, с угрозами, что, если батарея будет стрелять, придут пехотинцы и всех переколотят как лягушек или забросают бомбами. На наблюдательные пункты тоже заходили какие-то сволочи и грозили разведчикам. Я снял с письма две копии и послал их командирам полков, а подлинник переслал начальнику дивизии.

А. В. Тыркова-Вильямс, 23 марта

А. В. Тыркова-Вильямс, 23 марта

Два дня тому назад телеграфист принес пакет депеш от английских общественников. И, как всегда это бывает, разговорились. Худой, бледный, щеки ввалились, а глаза счастливые.

– Я прямо счастлив. Ну даже не верю себе, что все кончилось, что я теперь свободный человек. Я человек больной. У меня пятеро детей. Жалованья 55 рублей. Хлеб едим черный, да и то едва достаем. Ну я все, решительно все готов претерпеть. Даже 12 часов в сутки работать и ничего не кушать, только бы новый порядок удержать. Ведь если они опять вернутся, ведь тогда ложись и умирай. Ведь это уже не стерпеть. Вы как думаете, удержимся? Я давно к вам хожу, я знаю, что вы этими делами занимаетесь. Ну, как вы думаете?

И мне было хорошо от этих слов, от этих глаз. Это был товарищ, так же страстно, как и я, влюбленный в свободу, в свободную Россию. Такие голоса постоянно слышишь, и от них крепнет вера. Она все эти мятежные дни держится на сером маленьком человеке. Толпа ни разу не была оскорбительна. Крикуны, вожаки, интеллигенты были безвкусны, и глупы, и преступны (приказ № 1). <…>

Я увидела приказ и спросила Шингарева – что это? Он пожал плечами – безумие, но что мы можем сделать? Мы говорили с ним в небольшой закуренной и грязной угловой комнате. Громан, невыспавшийся, с красными глазами, с опухшим, точно пухом присыпанным лицом, почесываясь, не понимая, не слыша, бормотал что-то. Это было 1 марта. Правительства еще не было, но уже был продовольственный комитет Государственной Думы и Совета рабочих депутатов. Он образовался 27 февраля ночью, в первое заседание Совета рабочих депутатов. Почему-то и меня выбрали. Я была на первых заседаниях и видела, как левые быстро и ловко заполняют все места своими, а милый, деликатный до слабости Шингарев только пожимался. «Вижу, что происходит засилие. Ну, что же поделать». Сразу сказался дефект партии. Генералы у нас есть, а армии нет. У левых армия огромная, но нет ума в центре. Или не хватает. Но в те первые дни мы не отделяли себя от левых. Когда я услыхала речь Скобелева к солдатам – свобода и порядок неразрывны, – я подумала, что значит мы вожди. И слово товарищи, вообще для меня чуждое, жужжавшее кругом, казалось естественным.