В этом отношении М. Горький не мог меня изумить даже и таким письмом. Я помню, как все ахнули от его письма, в котором он обратился в 1906 году ко всей республиканской Франции. С Горького, как публициста, много спрашивать нельзя, так как в этом отношении ему, большому художнику, было мало дано.
Вот те слова письма М. Горького, которые мне было действительно тяжело прочитать: «Я и мои товарищи и впредь будем писать в «Новой Жизни» то, что мы писали, и так, как мы писали, – это разумеется само собой».
Т. е., неужели М. Горкий теперь повторит на страницах «Новой Жизни» то, что было сказано в первом нумере этого органа в статье: «Не трогайте Ленина»? Неужели он и теперь будет отстаивать большевизм так, как он его отстаивал до сих пор?
Если после 3 и 4 июля, после всего того, что большевики натворили в Петрограде, в России и на фронте, М. Горький не может понять, какую роль его заставляют играть участники «Новой Жизни» и понять, чему он служит, то это составляет не только его личное несчастье, но и несчастье русского общества, которое всегда любило М. Горького, гордилось им, надеялось на него, как об этом я недавно говорил. <…>
Свобода слова и свобода печати дают полную возможность М. Горькому и его «Новой Жизни» защищать и пропагандировать их взгляды. Та же свобода дает и нам возможность протестовать против их пропаганды. Для нас эта их пропаганда является, со стороны одних сознательной, со стороны других – бессознательной изменой родине, в самый трагический момент ее истории.
В. Бурцев.
Ригу положим не взяли, но Тернополь у немцев. Наши бросились в наступление, но дела все же плохи, часть армии продолжает бежать. В Петрограде паника.
Сегодня, 13-го, вечером разнузданная толпа в деревне Пробужна стала грабить и поджигать дома; офицеры штаба 12 корпуса стали уговаривать. Тогда послышались крики: «Шпионы, провокаторы», и трое офицеров были ранены выстрелами из этой толпы. Я приказал немедля расстрелять подстрекателя. <…> Вчера, 12-го, приезжали комиссар фронта Савинков и комиссар 8 армии Филоненко. Наглость, с которой они разговаривали со мной, была неописуема, – в каждом слове ясно сквозило желание унизить командный состав, и это желание было так сильно, что Савинков не удержался, чтобы не сказать мне: «Мы настаиваем на предании суду всех виновных начальников. Теперь, слава богу, введена смертная казнь, и не только для одних солдат».