Легко сказать: в подъяремных рабов и «темные силы»! Терзает родину неумелость, недуманье о родине, и все равно наше, а главное узость и замкнутость партий. И уж правду сказать, потерзали порядочно и доканают. А подъяремные рабы рабами и остались. Откуда же рабу и измениться. И ведь вот, палкой опять загнали в окопы. За эти месяцы столько было совершено насилия и не «темными силами», а партиями. Вспоминаю выборы у нас, ведь это один сплошной культ от спасителей революции. Был порядок, да сплыл и ужасы позорного строя все время перед лицом нашим. И никто на Руси ни в чем не уверен.

Да уж худшего, что есть, едва ли и было когда. Реки крови льются; убийства, насилия, грабежи, тюрьмы, каторга, все есть, все, все. Промышленность остановилась, голод, свободное слово задавлено, о совести что говорить, ее нынче никто не признает, да и нет ее. Такая «русская» свобода не дорога. И никто не дорожит ею.

А. М. Сиверс, 16 июля

Так много есть что записывать, и так мало времени для этого, что забываешь занести многое любопытное. Так, я совсем не отметил появление у нас правительственных комиссаров. Несколько дней болтался у нас комиссар при главкозапе капитан конной артиллерии Калинин, его прошлое – агитация в войсках, шесть лет каторги и два года поселений. Он принимал участие в выводе и разоружении солдат, не пожелавших исполнять боевые приказы. Другой тип, прапорщик Горвиц (или Гурвиц) – жид, выполняет ту же роль, хвастает, как он все великолепно инсценировал, горд своими «успехами» невероятно.

Был еще поручик Романенко – он еще почтеннее других, так как во время операции был впереди и подталкивал на наступление, но на днях был убит, и труп его изуродован, кажется солдатом 38-го корпуса. Он начал разговор с офицерами полка, подошли солдаты-делегаты слушать, о чем Романенко говорит отдельно с офицерами. Это подслушивание и контроль его, «правительственного комиссара», возмутило, и он приказал их арестовать. В ответ на это послышалось в солдатской толпе: «штык» – «провокатор», раздались выстрелы, которыми он был ранен или убит, а затем толпа набросилась на него.

Грязные, позорные сцены.

М. М. Пришвин, 16 июля

Пришел из леса караульщик и говорит, что он порубку остановить не может: вся деревня рубит и тащит.

– Не можешь караулить, не служи!

И он ушел. Мы подаем в земельный комитет заявление. Через месяц приезжает из города член социалистов-революционеров и социал-демократов.

– У вас, – спрашивает, – нет караульщика? Нет, тогда и спрашивать нечего.