Государство оказалось не только соавтором, но главным истолкователем этой акции. Выдвинув на авансцену самые консервативные церковные круги, тех самых активистов и хоругвеносцев, что видят в церкви прежде всего карающий меч, оно показало сторонникам Pussy Riot: церковь — это в первую очередь они, бородатые мракобесы, требующие все раздавить и растоптать, лицемерные священнослужители, и ничего кроме. С другой стороны, для оппонентов акции Pussy Riot оказались символом либералов и оппозиции вообще — под маской движения «За честные выборы» скрывались наследники большевиков, осквернявших храмы. Власть смодерировала этот конфликт таким образом, что смогла как бы подняться над ним — а из поля общественного внимания в процессе естественным образом выпали и феминистская повестка, и протест против слияния церкви с государством, и все прочее, что вкладывали в свою акцию Pussy Riot. С какого-то момента конфликт вокруг Pussy Riot превратился в противостояние мракобесов, которые хотят надзирать и наказывать, и либералов, у которых нет ничего святого. Общество как будто разделилось на два непримиримых лагеря — и не осталось ничего кроме.

Дело Pussy Riot — та точка, в которой власть начинает разыгрывать карту оскорбленных чувств. Государство как бы переворачивает левую западную повестку, от лица которой выступают Pussy Riot: чувства дискриминируемых групп в ней оказываются важным политическим фактором, а их боль и обида становятся средством борьбы за свои права. Политкорректность эпохи третьего срока оберегает чувства не тех людей, что стремятся защитить себя от подавления и насилия, — но тех, от лица которых выступает сама власть: ветеранов, верующих, патриотов, сторонников «традиционных ценностей» и официальной версии истории. Искусствовед Борис Гройс говорил в связи с акцией Pussy Riot: «Если какие-то люди были невидимыми, присутствовали в социальном поле в зоне невидимости, а акция Pussy Riot сделала их видимыми, — то честь им, Pussy Riot, и хвала. Они добились своего художественного результата. Другое дело, как вы теперь оцениваете то, что вы увидели». Возможно, власть заметила этих людей и оценила их потенциал несколько раньше — в той же очереди к поясу Богородицы, — но процесс над Pussy Riot действительно смог их мобилизовать, структурировать и собрать в политическое целое. Возникает целый аппарат, следящий за тем, что могло бы задеть их чувства, втолковывающий лояльной аудитории, как и почему их чувства были задеты, и пускающий в ход силовые санкции. В результате спектакль, который посмотрела от силы тысяча человек, становится известен всей стране, а твит с пятью просмотрами распространяется на миллионную аудиторию — все для того, чтобы сплотить ее через гнев и раздражение в адрес очередных «кощунников». Отчасти этот дисциплинарный механизм уже воспроизводит сам себя, без постороннего усилия: зрители ходят в театр или читают новости лишь для того, чтобы найти нечто оскорбительное — и просигнализировать в соответствующие инстанции, и всем понятно, что этим заявлениям могут в любой момент дать ход — как было с показаниями свечницы ХХС, которой акция Pussy Riot нанесла такой моральный ущерб, что она не могла на следующий день нормально пересчитать деньги.