Улицы пустеют, дождь стекол сыплется отовсюду, свистят кирпичи, вырванные по кускам, летят оконные рамы, кое-где вспыхивает неяркий огонек пожара.

Декабрьский обстрел города длился два с половиной часа, упорный, страшный, глупый. Снаряды ударяются перед театром, где все слышат грохот разрыва, но театр живет своей жизнью. И только артисты, невольно прислушиваясь к взрывам, еще старательней играют свою роль. И зритель следит с неослабевающим вниманием за тем, что происходит на сцене. Он пришел отдохнуть в театр, и его не может вывести из себя рвущийся рядом снаряд.

Артисты в театре – на своем боевом посту, как машинистка, не имеющая ничего общего с пушками или самолетами. Она сидит, стуча на машинке, и на какой-то запятой красное пламя закрывает перед ней комнату, и когда дым рассеивается, она сидит, держа руку на валике машинки, с оторванной снарядным осколком головой. Она погибла на боевом посту. Другая машинистка садится на прибранное место и, переменив бумагу, продолжает начатую работу. Как смена часовых – произошла смена машинисток.

Архитекторы шли посмотреть разрушения, причиненные дому недавним немецким обстрелом. Они нашли возможности восстановить здание. Когда они возвращались, новые снаряды уже гудели над головой. Через минуту они простились на углу. Следующий снаряд убил старого архитектора, как бы мстя ему за то, что он своей работой побеждает варварство бомбардировки. И что же – разве завтра же не приступят к работе новые архитекторы?

Враги, бессильные взять город, злобствуют, не понимая, что для каждого жителя города его дом стал как боевой корабль, где он знает свое место. И как моряк красит в белое свое судно, чистит его, таскает в тяжелых мешках уголь для своих котлов, дежурит на палубе, несет вахту, хотя вокруг него не бушующее море, а уже второй год тихие, гранитные берега и заснеженные линии домов на набережной, так и простой житель предан своему бытию, как самой строгой службе.

По городу выкинут лозунг, необычный в блокадное время, но своевременный и глубоко советский: любовь к своему жилищу! Даже кают-компания есть на этом огромном ленинградском корабле-доме. В подвале, где бомбоубежище, – устроен красный уголок. В другом доме он в другом месте. Это место – помещение, где собираются все, кто свободен, кто хочет поговорить с соседом, пошить, отгладить белье, выслушать лекции о международном положении.

И у себя наверху, в квартире, ленинградец с осторожным вниманием повертывает выключатель и – о чудо! – горит маленькая электрическая лампочка, и этот ровный мягкий свет гонит прочь кошмар прошлой зимы, голодной и темной.