Из книги Николая Тихонова «Ленинградский год»
Из книги Николая Тихонова «Ленинградский год»1
Туманная мгла. Под ногами то хлюпает вода, то ноги скользят на обледеневшем камне мостовой. Тускло светят в тумане желтые огни автомобилей. С крыш капает, как в апреле. С реки слышен глухой бас буксира. Где же зима? Теплый ветер нагибает голые черные ветки, налетая с моря.
Это декабрь в Ленинграде.
Облокотившись на перила моста следит прохожий за тем, как движется сквозь ледяную кашу буксир, качает головой и вздыхает.
– Хоть бы мороз поскорей ударил. Это ведь что же такое, ни на что не похоже. Это не годится.
Он не договаривает своей тайной мысли. Если не придут морозы, Ладога не замерзнет. Не замерзнет Ладога – не наладится дорога к «Большой земле», нельзя будет перебрасывать грузы, нужные городу.
И не только случайный прохожий неодобрительно качает головой, наблюдая эти капризы природы. В прошлом году в эту пору птицы замерзали на лету, а в этом декабре можно гулять без пальто, как в Тбилиси. Но ленинградцы не рады теплу, и простая женщина в платке, утопая в лужах, ворчит сердито:
– Вот вред-то какой еще свалился на нас. Кто это так организовал?
Ей, привыкшей к ленинградской организованности, все это представляется чьей-то распущенностью, не ко времени. Но старые моряки, кряхтя натянув дождевики, всходят на мостики своих пароходов и отправляются в тяжелое плаванье во льдах, тоже награждая озерного бога нелестными словами.
Идет семнадцатый месяц блокады. Стоят самые темные дни, самые короткие. Вечер наступает так рано, что кажется, будто звезды не уходят с неба и только на какое-то время закрываются низко висящими облаками. Это делает город еще более мрачным, еще более фантастическим. Можно вспоминать стихи Блока, рожденные такими вот туманами, когда город исчезает вдруг или появляется в диковинном освещении случайных огней случайной машины. Вырастает освещенный фонариком пешехода дом с колоннами. Типичный ленинградский дом. В таком доме могла жить «Пиковая дама». Рядом звучат подковы конного патруля. Радио передает симфонию Бетховена. Дальние прожекторы расплываются желтыми вспышками над крышами, и вдруг скрежещет танк, как заблудившийся стальной зверь, мокрый, тяжелый, новый – он идет на фронт. Может быть, можно забыть, что рядом фронт, тоже закрытый туманом, пронизанный сыростью, с размокшими траншеями, с сырыми блиндажами, с ночными схватками и огневыми налетами.