Если далёкая Московия представлялась европейцам варварским отсталым захолустьем (хотя и с богатыми природными ресурсами), то всё изменилось в эпоху Петра Великого, когда они вдруг увидели рядом с собой мощную и активно развивавшуюся державу. Именно тогда, в эпоху Просвещения, в Европе формируется двойственный взгляд на Россию и появляются концепты «русского миража» и «русской угрозы», предопределившие восприятие нашей страны и в последующие столетия. Что важно, просветители в очередной раз заново открывали для себя Россию, при этом создавали сочинения, совершенно аналогичные тем, что были написаны иностранцами о Московском царстве, поэтому описания Московии Вольтером мало отличаются от её описаний Герберштейном.

Историю России как современного государства европейские авторы, как бы они к ней ни относились, отныне однозначно начинали с Петра Великого. С петровских преобразований в сознании европейцев прочно укрепляется идея о том, что Россия — это империя, неизменно стремящаяся к экспансии и мировому господству, и эта мысль станет основополагающей в подложном «Завещании Петра Великого», одной из самых известных русофобских фальшивок.

Французская революция окончательно рассеяла «русский мираж», и европейцы вновь оказались во власти представлений о «русской угрозе». Лишь в момент совместной борьбы против Наполеона Бонапарта, когда общая опасность вынуждала к солидарным действиям, тема «русской угрозы» отошла на второй план. Более того, на короткий момент европейцев охватила настоящая волна «александромании», однако мода на всё русское быстро прошла, и чем дальше отступал страх перед «маленьким капралом», тем сильнее становился ужас перед могущественной Россией. Причём зачастую это был страх воображаемый, «страх фантазии». Воображаемый страх перед воображаемой Россией, поскольку Россия вовсе не собиралась никого завоёвывать, идти в Индию или на Константинополь, но эти намерения ей постоянно приписывали. Именно в постнаполеоновскую эпоху русофобия складывается как целостная идеология, хотя идеологемы русофобского образа, неприятие чужого мира формируются уже в предыдущие столетия.

В 1830-е годы слово «русофобия» ввели в оборот английские радикалы, высмеивая преувеличенный страх английских политиков перед Российской империей. К этим «колониальным страхам» добавился и фактор идеологический: в либерализирующейся Европе Россия воспринималась как антагонист, архаичное самодержавное государство, противоположное ценностям «передовой» Европы. Если применимо к обывателям вполне допустимо говорить о «страхе», внушаемом газетами, журналами и нагнетаемом политиками, то европейские политические и интеллектуальные элиты, безусловно, никакого реального страха перед Россией не испытывали. Они изобретали и использовали этот страх как средство воздействия на население с целью формирования нужного общественного мнения. Если же говорить о тех эмоциях, которые испытывали по отношению к России представители европейской элиты, то это скорее презрительное высокомерие и раздражение, вызванное ростом российского влияния в Европе и за её пределами. Кроме того, европейцы сознательно эксплуатировали тему «русской угрозы» для формирования негативного образа России не только в целях борьбы с ней, но и для решения своих собственных внутри- и внешнеполитических задач.