Помимо печального исхода, одиссея Попова иллюстрирует разрыв в системах верований, наступивший под влиянием нового законодательства. В своей работе о мифологии, окружавшей колдовство в Европе XV столетия, Ричард Кикхефер указывает, что насаждение сверху новых представлений о магии привело к хаотическому выбору жертв обвинений в колдовстве, так как она не соответствовала существующим принципам выявления предполагаемых колдунов. То же самое произошло и в России после введения системы, позаимствованной с Запада. Если в предыдущем столетии вышестоящие обвиняли нижестоящих или же обвинениями обменивались равные по своему положению, то в первой половине XVIII века, по наблюдению А. С. Лаврова, обвинения чаще всего шли «снизу вверх» – в частности, крепостные нередко доносили на хозяев [Лавров 2000].

В этой новой, нестройной системе дьявол играл все возрастающую роль, но нельзя с уверенностью утверждать, что даже после петровских реформ магию рассматривали как «бесовское» явление. Интересно отметить, что петровские артикулы давали нечеткое определение магии. К примеру, первая статья Артикула Воинского гласила: «Наказание сожжения есть обыкновенная казнь чернокнижцам, ежели оный своим чародейством вред кому учинил, или действительно с диаволом обязательство имеет». Таким образом, предусматривалась возможность того, что магию практикуют без нанесения вреда и без заключения сделки с Сатаной. И далее: «А ежели ж он чародейством своим никому никакова вреду не учинил и обязательства с сатаною никакова не имеет, то надлежит, по изобретению дела, того наказать другими вышеупомянутыми наказаниями, и притом церковным публичным покаянием» [Софроненко 1961: 321–323]. Черпая из различных источников, законодатели создали нечто новое: понятие о магии, которая может твориться с участием сатаны или же не иметь никакой связи с темными силами и не быть вредоносной. Это двойственное петровское наследие повлияло на дальнейшие колдовские процессы. Гремучая смесь фольклорных и сказочных элементов делала бесов лишь бледной тенью, а западные представления о неприятии колдунами христианских ритуалов и талисманов так и не прижились. Как отмечает Е. Б. Смилянская, членов консистории, добивавшихся от некоей вдовы Катерины Ивановой признания в отступничестве от христианства, нисколько не удивило следующее обстоятельство: «Во время знакомства ее с помянутыми дьяволами она, Катерина, чрез все десять лет исповедовалась и Святых тайн причащалась… и при том причастии никакова ей препятствия от помянутых диаволов, с коими она зналась, не было» [Смилянская 2003: 95].