…велможи царьския на градех и на волостях домышлялися лукавством своим, дияволским прелщением: мертвых новопогребеных из гробов вынимали, да те гробы порожни загребали, а того мертвеца рогатиною исколовши или саблею изсекши, да кровью вымажут, да богатому человеку в дом подкинут. Да изца ему ябедника поставят, которой Бога не боится, да осудивши его неправедным судом, да подворье его и богатство разграбят. Нечисто богатели дияволским прелщением, а царьския грозы к ним не было. Всем Бога разгневили. Ино про то Господь Бог разгневася на них неутолимым гневом своим святым [Ржига 1908: 66].

Хитроумные уловки, которые Пересветов приписывает волшебникам, вполне могли быть результатом действий простых смертных, а не адептов темных искусств. Автор, однако, прибегает к фигуре колдуна, поскольку в его мире Божий суд должен твориться непосредственно, физическим образом. Если правосудие сворачивает с прямого пути, следует дать этому убедительное объяснение, и таким объяснением становится вмешательство чародеев: обычной продажности судей в данном случае недостаточно.

Созданные за сто лет до рассматриваемых нами колдовских процессов, эти тексты отражают сильнейший страх перед колдовством в суде, который сохранялся и на протяжении XVII столетия.

В соответствии с политической теологией Московского государства, благополучие его обитателей зависело от того, насколько они смогут распознать волю Бога и осуществить предписанное им правосудие. Любое отклонение от этой воли требовало убедительного объяснения, которое находили в колдовстве. Найденное под подушкой орлиное перо или заклинание, гласившее: «Мне де только дойти до суди и где виноват буду и я де и прав буду», угрожало не только повлиять на тот или иной приговор, но и скомпрометировать священное поле царского правосудия[514]. Если у обвиняемого находили улику (листок с заговором, талисман, защищающий от пытки и гарантирующий благоприятный исход дела), это укрепляло ощущение того, что исполнению священного долга государя – судить по справедливости – активно препятствуют магическими средствами. При наличии очевидных признаков сверхъестественного вмешательства в Божье правосудие колдовство становилось одним из самых тяжких преступлений.

Какой бы страшной ни казалась угроза колдовства, главным в ней было покушение на межличностное, иерархически обусловленное взаимодействие, характеризовавшее русскую магию в целом. В худшем из воображаемых исходов волшебство могло сбить с пути истинного и самого царя, но эсхатологические риски столь мрачного развития событий почти не рассматривались – акцент делался на земных последствиях действий правителя, окруженного дурными советниками [Rowland 1979]. Если в «дьявольских» сценариях, имевших хождение в католической и протестантской Европе, злоупотребления конкретного лица могли встраиваться в более широкую картину заговора, борьбы добра со злом, то в Московском государстве даже ужасающая перспектива уклонения ко злу божественной царской власти быстро сводилась к беспокойству по поводу справедливости конкретного акта правосудия.