Заключение

Заключение

Петр Великий и Век просвещения

Как это ни удивительно, именно Петр Великий, реформатор, ориентировавшийся в своих преобразованиях на Запад, ввел договор с Сатаной и активный интерес к сатанинской магии в русскую юридическую мысль[516]. К началу XVIII века в самой Европе этот набор представлений явно начал утрачивать прежнее значение. Распространение идей Просвещения и секуляризация постепенно ослабляли веру в магию и колдовство среди законодателей, юристов и судей Западной Европы. Между тем Петр деятельно подготавливал законы, призванные ввести в России понятие сделки с Сатаной. В своем законотворчестве царь и его советники во многом опирались на шведские акты, изданные в предшествующем столетии. Главным источником являлся военный артикул Густава-Адольфа 1621–1632 годов в редакции 1683 года, в свою очередь взявший многое из более ранних европейских сборников законов, особенно уголовносудебного уложения Священной Римской империи, изданного при Карле V (Constitutio criminalis Carolina, 1532) [Райан 2006: 501–504]. Традиционные практики не исчезли в один миг, и новые системы верований не сразу пришли на смену старым. Прежняя парадигма сохранялась и определяла ход подавляющего большинства процессов о колдовстве, но через изменения в законодательстве Петр решительно, хотя и с запозданием, ввел европейские понятия о магии в мир представлений, определявших отношение русских к колдовству[517].

Петр внедрил в российское законодательство два радикально новых принципа, что почти сразу же отразилось и на ходе судебных дел. Духовный Регламент 1721 года вводил наказания для «противляющихся упрямцов», которые подвизались под видом кликуш. Этот первый проблеск просвещенческого секуляризма хорошо согласуется со старым утверждением о чрезмерной поспешности модернизации, проводившейся в России на протяжении XVIII века[518]. Введение Петром другого принципа, обычно ассоциирующегося с более ранней, допросвещенческой мыслью, выглядит менее логичным и заслуживает подробного рассмотрения. В Артикуле Воинском 1716 года содержалось законодательное новшество: помимо причинения вреда, «чернокнижец» виновен еще и в том, что «с диаволом обязательство имеет» [Софроненко 1961: 321–323; Ryan 1998: 65][519].

Введение в законодательство понятия договора с Сатаной немедленно отразилось на судебных заседаниях. Ранее судьи ограничивались тем, что задавали насущные, земные вопросы: кто учил подсудимого колдовству, кого учил он, на кого наводил порчу? В XVIII веке вопросы становятся более разнообразными. Так, например, на допросе в Духовной консистории вдову Катерину Иванову вынуждали признаться, что она собиралась «иметь от христианства отвержение и сообщение с теми диаволами» [Смилянская 2003:96]. Подкрепленные убедительными доводами в виде горячих клещей, кнута, дыбы и пытки водой, такие вопросы, с большой степенью вероятности, влекли за собой соответствующие признания. Число «сатанинских» дел было по-прежнему невелико, но они становились все более частыми и все более тесно связанными с воображаемым договором. Е. Б. Смилянская перечисляет дела начала XVIII века, которые, со всей очевидностью, являлись сатанинскими: отречение от Бога, матери и отца (1723); богоотступничество (1727; 1737 и другие годы); отказ от поклонения святым образам и намерение «младенца отдать крестить отцу ево Сатанаилу» (1740). Позднее в том же столетии были зафиксированы еще более развернутые и подробные дела, напоминающие западные, включающие договор с последующим целованием Сатаны в заднюю часть и великолепное письмо «всещедры и великии князю Сатанаилу», посвященное тому, как «предаться Сатане» [Смилянская 2003: 84–86,129,130,134–135][520]. Так же как до этого в Европе, вырванные и преданные гласности признания способствовали тому, чтобы новая парадигма колдовства не только отразилась в текстах правового характера, но и укоренилась в народном воображении.