Оказывается Кали-Даруга внимательно слушала юношу, когда он толковал о новом течении веры с Першим.

— А я не ставлю тебе ваяния, как Богине, — пояснил Яроборка, и глубоко вздохнув, определенно, вже последний раз сотрясся всей плотью. — Я ставлю тебе ваяние, как матери Богов. Всех тех, кого ты вырастила, кому дала право на дальнейшую жизнь уже как Зиждителей, точнее Господ… Не в понимание самого рождения, а в понимание движения, существования. Всем Богам. Вежды, Седми, Велету, Светычу, Мору, Опечу, Темряю, Стыню, Кручу и конечно мне. Вернее ему, Крушецу… Ты наша мати… мати Кали-Даруга. Вот я и поставлю ваяние нашей Мати. Той которая не родила, но вскормила.

— Ом! господин, какая честь, — голос демоницы судорожно затрепыхался и также порывчато дрогнули руки на мгновение замершие подле лица рао, точно не в силах более сделать движения. — Какая честь. Я того не заслуживаю.

В черных глазах рани Черных Каликамов нежданно блеснули золотыми боками сияния крупные слезы, и также, не смея выплеснуться, затаились в полых уголках. Она вдруг стала такой хрупкой… такой нежной, что мальчику показалось еще доли секунд и демоница подхваченная его дыханием улетит от него. И чтоб того не допустить Яробор Живко резко вскочил с ложа на колени и обхватив Кали-Даругу за плечи крепко прижал к себе.

— Заслуживаешь. Ты самая лучшая, самая хорошая и милая… Самая добрая, — зашептал торопливо рао, и густо покраснела кожа его лица от прилива любви и крови. — Наша мать… Так говорил Велет, Мор и Стынь. Ты им так дорога! Также дорога, как и Крушецу, каковой всегда за тобой тоскует. Крушец, которого когда-то ты спасла от гибели, от смерти… Он это помнит, никогда не забывал. И это он… Он — Крушец, чей сутью я являюсь, подсказал мне кому надо поставить скульптуру. Такую высокую, не меньше сажени и серебряную, ибо Отец любит серебро. И вся, ты вся будешь в драгоценных камнях… Там будут и смарагды, и лалы, и онихии, и адамасы, и лазоревые яхонты, и искряки, и тапасы, и акинфы, и многие другие самоцветы.

Кали-Даруга протянула в направление застывшей, словно окаменевшей Сумантры, руку передавая ей губку, и качнула легонько вбок головой повелевая выйти. Сумантра не мешкая развернулась и вельми скоро покинула комлю. И как только за служкой заколыхался долго вытянутый клок синего облака, зацепившийся за один из угловых проемов стены комнаты, рани Черных Каликамов подхватила мальчика на руки и усадила его к себе на колени. Она нежно обняла его всеми четырьмя руками, и хотя Яробор Живко с трудом поместился на ее коленях, крепко прижав к груди, укутала в одеяло.