Свободны, господа тюремщики, и не следует вертеться на глазах, все равно не успеете. Вы даже представить себе не можете, какой это воин, барон Эрих Горднер.

Было темновато, и казалось, что Горднер ничуть не изменился.

— Здравствуйте, господин барон. Рад видеть вас снова.

Эрих прищурился от света масляной лампы, которую я принес с собой.

— Здравствуй, Артуа. И как мне теперь тебя величать? Не сомневаюсь, что с той поры, как мы с тобой расстались, в твоей жизни многое изменилось.

— Да, это действительно так, Эрих. Но звать меня можно по-прежнему, как и привык, — Артуа.

— Зачем пожаловал, по-прежнему Артуа?

Голос барона звучал не насмешливо, он был голосом смертельно уставшего человека.

— За вами, господин барон, за вами.

— Надеюсь, это не ты должен лишить меня того, чем я нисколько не дорожу?

— Нет, Горднер, лишить я хочу тебя только одного — этой вонючей камеры. А вот дать смогу многое, если ты согласишься взять, конечно.

— И что ты можешь мне предложить?

Помню, я сам задал примерно такой вопрос Горднеру. Господи, как же давно это было. Кажется, миновала целая жизнь, если не считать, что прошло всего пять лет.

— Прежде всего свободу. И интересную работу. Но свободу в обмен на то, что ты согласишься работать со мной. Других вариантов нет.

— Свобода — это такое сладкое слово, Артуа. Знаешь, здесь были посетители и до тебя, и слова их звучали похоже. Но я не хочу скрываться весь остаток жизни. Как волк, на которого идет большая охота. Пойми меня правильно, Артуа.

Голос Горднера звучал устало. Казалось, он не испытывал никакой радости от того, что, стоит ему сказать «да», и он покинет эту вонючую камеру за несколько дней до казни.

— Тебе не придется ни от кого прятаться, Эрих. Яна дала согласие на твое освобождение.

— Яна? Ты сказал — Яна? Вот теперь все встает на свои места. Я так и знал, что это не может быть совпадением, слишком уж редкое у тебя имя.

Горднер расхохотался, и это было для меня непривычно. За все время, что я его знал, он и улыбнулся-то не более трех раз.

— Я очень хорошо помню момент, когда увидел тебя в первый раз, — сказал он сквозь смех. — Ты стоял посреди комнаты весь в крови и смотрел на нас, вошедших, чтобы тебя спасти, и взгляд у тебя был… Господи, у тебя был виноватый взгляд. Ты как будто бы извинялся за то, что тебе пришлось убить тех четверых, которые сами пытались убить тебя и которые загубили не меньше сотни невинных человеческих душ. Виноватый Артуа!