– Тот сгоревший «Тигр» у болота? – со знанием дела уточнил Маслов.

– «Тигр» не «тигр», а сожгли оне! Точно тебе говорю. Геройские мужики были. Богатыри! Вот истинно, девонька, богатыри и есть.

Михалыч повернулся к Вале, уложившей винтовку на колени. Девушка в ответ слабо, очень печально, улыбнулась.

– Не быть мне Яромиром Пантелевским, сыном Михайла-егеря, ты бы в Лёшку-то обязательно влюбилась бы! Верно тебе говорю, красавица. Не смущайся, не смущайся. Парень был – что надо! Высокий, статный, красивый. Весь из себя! И Воитель! Ровно тебе былинный богатырь. Спокойный, уверенный… Этим оне, кстати, были оба похожи! Хоть Кондрат и старше был свово сержанта, вот вишь не вспомню никак фамелию… Да, так старше, говорю, был разика в два, но что-то было такое, что их роднило. Что-то общее.

А не полюбить такого орла ты, девица-снайперица, просто не смогла бы. Это я тебе говорю! – шумно высморкавшись в видавший виды мятый платок, продолжил ветеран партизанского движения и ткнул себя кулаком в грудь. – Справный был хлопец. Загляденье! Никак нельзя женщине такого не полюбить. Самый что ни на есть разрушительный для слабого полу образчик!..

– Так даже? – воспрянул Маслов. – И что он, преуспел в таких разрушениях?

– Преуспел не преуспел, а бабы наши, отрядовские, все по нём сохли! И те, малявошные которые, и которые замужние! Но Лексей не баловал. Со всеми «здрасте-пожалуста», поговорить, потанцевать, песен попеть. Все довольны. А баловства непотребного…

– Ладно! – Валентина встала, забросила винтовку за плечо. – Это самая грустная из ваших историй, Яромир Михалыч! Поздно уже, спать пойду. Всем спокойной ночи.

Девушка собралась уходить во тьму, окружавшую костёр…

– Э, вы чего это огонь не гасите? – раздалось с противоположной стороны полянки. – А если вражеская аэроразведка?

В освещенный костром круг вошёл парень лет семнадцати, обряженный в липовые лапти, офицерские галифе и кацавейку из шкуры барана. В руках он уверенно держал трофейный МП-40. Ко всему этому имел он ещё драную смушковую папаху без верха, сумку от противогаза, набитую всевозможным хламом, и синюю наколку на запястье: «Ростов».

Вячеслав Иванович Михайловский, юноша с мелкоуголовными наклонностями, уже начавший обретать в «папе-Ростове» некую известность, приписал себе полгода и пошёл в армию ровно через неделю после начала войны. Однако более чем годичное пребывание вдали от дома и военные перипетии так до конца и не «причесали» его взъерошенного характера.

В частности, он полагал, что непобедим, неотразим, незаменим… Ну, и всё такое. Более того, был уверен, что Валя Зартиссян – его девушка. А сама она находится буквально в двух шагах от осознания этого факта. Поэтому дело, как он считал, решённое! Ну и, при возможности, ревновал очень даже показательно. Хотя сама Валя всегда высмеивала этого пижона из Ростова. Причём иногда – довольно жестоко. А сейчас, будучи дежурным по расположению, Славка (как обычно звали его в отряде) обладал реальной властью.