– Я похож на психа? Нет, Яано, я собирался поставить на тебя. Вот и спрашиваю – не передумал?

Я вынул из кармана пластиковый билет и помахал им в воздухе. На белой карточке стоял только номер, остальную информацию карточка откроет мне одному. Но Дьёну хватило и этого – мне выдали билет, обратная дорога для меня закрыта. Дьён кивнул с довольным видом.

А вот Клео опустила голову и, кажется, собралась уходить. Я вздохнул, пошел к столику, схватил что-то с тарелки, пожевал… Вкусно. Она всегда вкусно готовит. Это одна из причин, по которой я на ней женился. А еще – она никогда не оспаривает моих решений… Она просто молчит.

А Дьён уже усаживает ее на наш диванчик, протягивает ей бокал нашего вина, уже что-то говорит, залихватски, весело, – и Клео начинает потихоньку оттаивать, изредка поглядывает на него и несмело улыбается. А его рука уже прижимает ее к себе – конечно же, понарошку, конечно же, так нужно только для того, чтобы лучше рассказать веселую байку, чтобы было еще смешнее, байку, где кто-то кого-то точно так же, как он сейчас – мою жену. И там это было смешно, и они смеются сейчас, а я сжимаю в руках что-то скользкое, но неизменно вкусное, и мне совсем не смешно.

Все гости замечают мою реакцию. Все, кроме Дьёна. Замечают и не понимают. Зависть, ревность, ярость, страх – все это пережитки докосмической эпохи. Нам, просвещенным жителям прекрасной планеты Иола, родины Святейшего Императора, они не знакомы.

А я вот странный такой, ущербный. Для меня все эти доисторические эмоции еще существуют. И заполняют меня всего – сверху донизу, вот в эту самую секунду. Все сразу.

Ревность: Клео вышла за меня, какого черта она сейчас разговаривает с этим прохвостом?

И зависть: а ведь он смог ее развеселить, заставил ее улыбаться. Пусть робко и неуверенно – но она ведь улыбается.

И ярость: мне хочется, чтобы Дьён стоял прямо на финишной черте, когда я пересеку ее на своей яхте. Хочется размазать его по фюзеляжу красной полоской…

И страх: я ведь могу ее потерять. Из-за своей глупой гордыни – вот и еще один атавизм в мою коллекцию. Всенепременно мне нужно влезть в любые соревнования, а уж в те, что устраивает император, – особенно… Вот так-то, весь букет.

Хотя даже это не все. Есть и еще кое-что – обида, растерянность… Почему она не может меня понять? Да, не спорит, но ведь и не поддерживает же. Почему? Смертность гонщиков уже давно не превышает сорока процентов, а я вообще умудрился разбиться всего два раза за десять лет. И то – по молодости. Но ведь спасли же, восстановили. Какого черта она против?