Ей нужно, чтобы я сидел дома, смотрел голографер, помогал ей в оранжерее и изредка устраивал вот такие дружеские посиделки, будь они прокляты? Какое это веселье – болтать о всякой чуши в компании ее пьяных сослуживцев? Какая это дружба, если один из них флиртует с моей женой?.. А сейчас берет за руку и тащит танцевать. У нас ведь отличный зал, новейшие гравитаторы, перчатки экспортной серии – все безопасно, изысканно, празднично… Все – и танцзал, в котором мы никогда не танцевали, и оранжерея, где растут овощи, которые мы не едим, и эта вымазанная в роскоши гостиная, и огромный шар спальни, в которой невозможно спать, – все это просто кричит о нашем богатстве, высоком положение, об изысканном вкусе… О нашем непонимании, нашей разобщенности и потерянности…

– Клеопатра!

Я кричу это во весь голос. Как будто звуку придется преодолеть не десять шагов до замершей в дверях фигурки в черном платье, а много, много больше… Три года по разным сторонам кровати, пять лет недоговорок, четыре с половиной – малюсеньких уловок, чтобы не столкнуться перед уходом, два последних – официальных, обезличенных подарков только на громкие даты, в общую кучу, никогда – просто так, и уже не помню сколько лет подряд – легкие холодные чмоки в щечку, как будто кожи коснулась маленькая ледышка, а ведь так и есть – два заледенелых человека, пытающихся не замечать этого… А сейчас один из них пытается перекричать, разорвать своим истошным воплем эти бесконечные годы. Позвать именно ту Клеопатру, которую встретил в Императорском парке восемь лет назад. Встретил, отбил у Дьёна и его дурацких россказней… Все повторяется. Вот только сейчас она может и не обернуться.

– Клео…

Это – уже совсем тихо. Словно ее имя ускользает навсегда, уходит из гостиной вместе с хозяйкой, падает на шелестящий ковер… Словно я больше не имею права на это имя.

– Клеопатра…

Она оборачивается. Оборачивается и ждет меня. Там, у двери. Давай, Яано, что же ты? Всего десять шагов. Первый шаг – уходят, забываются сны под разными одеялами, второй – сбегают недоговорки и маленькая ложь, противная, как песчинки под босыми ногами, третий – «догонялки» наоборот по утрам, чтобы разминуться и не смотреть друг другу в глаза, – всего этого не было. Просто не было…

Я прижимаю ее к стене поцелуем. Потом отстраняюсь, вытаскиваю проклятый билет и с хрустом переламываю тонкую карточку пополам. Пластик на секунду вспыхивает красным и произносит:

– Официальный отказ принят.

Смотрю на ее улыбку. Настоящую и совсем не робкую. Такую же, как тогда, в парке. Даже лучше. Ведь тогда она понимала, что отбить ее у Дьёна, жениться – все это было еще одним выигранным соревнованием для честолюбивого Яано. Сейчас все не так.