– Я имею в виду водку, – рассеянно ответил герцог и, отправив в рот сало, начал его вдумчиво разжевывать.

– Спасибо, князь, – сказал он наконец. – Совсем недурно. Я бы сказал, необычно и тонко. Немного напоминает североаханский шаом, но, с другой стороны… это все-таки не шаом. Губа морского дракона? Пожалуй, но нежнее. Очень хорошо.

Йёю наконец улыбнулся и повел рукой со все еще зажатой в ней стопкой вдоль рта – слева направо, – выражая чувство благодарности за изысканную трапезу.

– А по поводу водки, – он чуть прищурился, показывая, что шутит, – я пил чачу и текилу. Тоже неплохо, но, кажется, это не совсем русские напитки?

– Не спорю, – пожал плечами Виктор, переходя на русский. – Но дело ведь не в этом, не так ли?

– Так, – согласился Йёю. – Меня тревожит неопределенность.

Слова Йёю заставили Макса насторожиться. Судя по тону и избранной им лексической группе, герцог предполагал обсудить с ними серьезные – во всяком случае, представляющиеся ему, Йёю, серьезными – вопросы. И не такой человек он был, чтобы не отнестись к этому со всем вниманием. Понял это и Виктор.

Макс заметил, как плавно и практически мгновенно перешел его друг из одного образа в другой. Вообще, у Виктора имелась всегда поражавшая Макса чудная способность легко, без какого-либо внешнего напряжения или очевидного усилия, входить в нежно любимый им, Виктором, образ грубоватого и простоватого весельчака-балагура и с такой же удивительной легкостью из него выходить. Можно было только гадать, отчего Виктору – настоящему русскому дворянину – полюбился именно этот странный персонаж, не лишенный, впрочем, своеобразного обаяния и очарования, но так не вяжущийся с его происхождением – ведь аристократ, и какой! – и воспитанием, психологическим типом, наконец. Однако Федор Кузьмич был именно таким и, судя по тому, что Макс знал вполне достоверно, быть Федей Виктору просто нравилось. Он получал от этого какое-то особое удовольствие и, вероятно, как ни странно это звучит, отдыхал в этом образе и разряжал в нем накопившееся напряжение. Но все это до времени, до того момента, когда добродушное можно менялось на категорическое нельзя. Когда наступал момент истины, Виктор сбрасывал комфортные «домашние шлепанцы» и становился совсем другим. Самое интересное, что и этот, другой Виктор – Виктор Викентьевич Дмитриев или аназдар Абель Вараба – был так же аутентичен и естественен, как и Федор Кузьмич. И не успели слететь с губ Йёю слова его последней короткой реплики, а рядом с Максом уже стоял человек, который мог быть кем угодно – главкомом Яагшем или генералом Суздальцевым, неважно, – но никак не вечно ёрничающим балагуром Федором Кузьмичом. Очень серьезный человек, умный, хладнокровный и идеально соответствующий ситуации.