Что за угроза нависла над планетой, Симмонс не знал. Но он мог чувствовать некую злую, чужеродную силу, посягнувшую на безопасность и целостность привычного мира. Где-то далеко впереди другие фаготы уже нашли источник тревожных, неприятных сигналов. Они принялись разрушать непонятное, а значит — опасное.

Прошло время, и дело было сделано. Симмонс всё ещё бежал огромными прыжками куда-то через лес. Он не выбирал дорогу, не знал направление — всё за него делали природные механизмы. Дождь тугими струями бил по телу, охлаждал разгоряченные мышцы; в мокрой траве отражались зигзаги электрических разрядов. А чутьё подсказывало, что угроза не ликвидирована.

Странный звук заставил фаготов остановиться и спрятаться в траве. Звук не был похож ни на что, он был чужим. Низкий гул вперемежку со свистом раздражал, вызывал непреодолимую злобу; хотелось подпрыгнуть вверх, ухватиться зубами за источник звука и вгрызаться, вгрызаться, пока не заболят и не откажут челюсти.

Над лесом, почти неразличимое за кронами деревьев, быстро пролетело большое, сверкающее нечто. Запах, который шлейфом тянулся следом, сказал, что нечто очень опасно.

Симмонс вновь вскочил и стремительно понесся туда, куда бежали все и куда полетел враг. Он чувствовал, как впереди началась битва. Враг оказался очень силен, хотя и немногочислен. Каким-то образом он умудрялся поражать фаготов на расстоянии, наносил смертельные и очень болезненные раны. Симмонс чувствовал, как страдают соплеменники от злых, агрессивных пришельцев.

И злоба разгоралась всё больше и больше.

Как кончился лес, Симмонс не заметил. Теперь он на четырех лапах, прячась на всякий случай в высокой траве, бежал к врагу, рычащему пламенем и болью. Над поляной зависло большое серебристое нечто, но это уже не имело значения. Если те странные существа, которые такими же странными палками убивают и убивают фаготов, будут мертвы, то большое нечто уже не сможет причинить вреда этому миру.

Совокупный, групповой разум руководил боем. Он — бог войны. Он всегда приходил на помощь, когда она была необходима, когда решалась судьба мира. Отдельные фаготы теперь не имели возможности для собственной инициативы — они стали единым целым, разобщенным на боевые единицы.

Не задумываясь, Симмонс перепрыгнул через своего собрата, который в таком же прыжке начал корчиться от боли; его спина пошла волдырями и полопалась, превратившись в одну большую рану. С диким, переполненным ярости ревом Симмонс размахнулся и ещё в полете размозжил голову чем-то похожему на него существу.