Ну да, не все же дробить булыганы-то, надо бы великому воину и проявить себя.

– За что? – искренне удивился Тот. – Все гуманоиды равны, все имеют право жить достойно. Если они, конечно, гуманоиды. А в этом аборигене что-то есть. Друг мой, – повернулся он к Раме, – выдайте этому потомку Исимуда каменного боя третьей категории, пусть он накормит свой народ. Затем отмойте его, оденьте и зачислите к себе, в младшую группу. Пусть матереет, набирается ума-разума, бросает свои местечковые замашки. А потом с малой скоростью, но со всем возможным тщанием несет зерна знания в широкие массы. Особенно в плане равенства, единоутробия и братства. Все одной крови, все из одной грязи. Гм, я хотел сказать, из глины.

– Во-во, корешок, все мы из вульвы, все мы из грязи, – хмыкнул вдруг Шамаш, подтянулся ближе, глянул с равнодушием, как блестят в лунном свете камни. – Знаешь, что я сделаю, когда вернусь домой? Что, ты тоже не знаешь? – глянул он, нахмурив брови, на Нинурту. – Сперва приму. Как следует. Потом выйду. На околоземную. Посмотрю, как блестят в натуре звезды. Ну, а затем газу до отказу и назад. Если не сгорю в атмосфере ярким пламенем, то уж такую отметину после себя оставлю. В той самой грязи. Из которой все…

У него у самого него в глазах блестели слезы…

Изрядно лет спустя

Египет объяла жара. Солнце чудовищной сковородой паляще висело в небе, трескалась иссохшая земля, Нил убывал на глазах, чах на корню урожай. Чувствовалось, будут недород, голод, лишения и невзгоды, мор, междоусобицы, война, гнев богов, нашествия саранчи. Однако не это все расстраивало женщин, нервировало детей и заставляло убиваться мужчин. До судорог, до плача, до стенаний, до эпиляции бровей[148]. Скорбь темным непроглядным облаком висела над Египтом: Тот был очень плох. Да, да, Мудрец из Мудрецов, Великий Посвященный, Ученый и Павиан, готовился в нелегкую путь-дорожку к Осирису в загробный, надо полагать, лучший мир. И ничего тут не поделаешь – что-то с головой, фатально разрушающее мозг. Скорее всего, опухоль, в районе мозжечка, злокачественная, осложненная метастазами. Конкретнее диагноз поставила бы Нинти, используя сканирующий томограф. Да только где она, голубушка? Ушла уже давно, заснула с вечера и больше не проснулась. Так что Тот сражался с недугом в одиночку – концентрировал волю, локализовывал процесс, оптимизировал движение паражизненных энергий. Целый год оптимизировал, посылал подальше смерть, но в конце концов устал, выдохся, свалился с ног и сейчас на ложе муки, в своем любимом кабинете, хотел лишь одного – уйти. К Ану, к Зиусурде, к Нинти, к Имхотепу, к Исимуду, к Энки, к Муркоту. Чтобы больше ни боли, ни судорог, ни рвот, ни провалов в памяти, ни слабости. Уйти быстро. Однако сделав перед этим последний штрих, завершающее, что-то очень важное и значительное в этой зримо уходящей, совсем уже ненужной жизни. Собственно, делали все сподвижники и любимые ученики, однако это было просто воплощение гениальных мыслей Тота, в частности открытого им закона о соответствии нравственности характеру и уровню производительных сил. Без них, без Тота и без мыслей, заветный плод не вызрел бы – загнил. А поспел он, хвала труду, аккурат сегодня, и его с минуты на минуту должен был доставить верный Рама. Чу, а вот, кажется, и он. Во внутреннем дворе, у фонтана. Движется к террасе.